Карта Судьбы

— Он уже распределил, — сказала Анастасия.

— Он всегда так делает.

— С комнатами?

— С чужими иллюзиями.

Роман из коридора крикнул:

— Павел Сергеевич, по штукатурке можно?

Павел закрыл глаза.

— Я не люблю отчество.

— Понял, — крикнул Роман. — Павел! По штукатурке можно?

Анастасия прикрыла улыбку блокнотом.

— Не начинай, — сказал Павел.

— Я молчу.

— Слишком громко.

Комнату карты рабочим не показывали. Роман дошел до закрытой двери, посмотрел на нее, потом на Павла.

— Эту тоже будем смотреть?

— Нет, — сказал Павел. — Здесь мы сами.

Роман кивнул без расспросов. Павел был ему за это благодарен.

— Как скажете. Только если там проводка старая, потом не жалуйтесь.

— Не будем.

— Все так говорят.

Анастасия стояла у коробки с инструментами. Когда Роман отошел, она понизила голос:

— Серьезно сами?

— Ты хочешь пустить туда людей?

— Нет.

— Тогда сами.

— Я юрист, Павел.

— Это не противопоказание к тряпке.

— Очень спорное утверждение.

Комнатой карты занимались урывками: между звонками, документами, разговорами с Романом, проверкой смет и попытками объяснить коту, что строительная пыль не является новым видом наполнителя. За дверью сверлили, двигали стремянку, спорили из-за проводки. Здесь шум становился глуше. Зеленая лампа горела не каждый раз; серое полотно подолгу оставалось тканью, Реестр лежал закрытым. На столе снова собиралась пыль, хотя Павел хорошо помнил, как протирал его накануне.

— Она тоже ремонтируется по своему графику? — спросила Анастасия.

— Скорее проверяет, кто сдался первым.

— Ты?

— Пыль.

Кот дошел с ними до двери, заглянул внутрь и демонстративно сел снаружи.

Они начали с окна. Старая рама скрипела так, будто считала себя частью правоустанавливающего документа. Павел снимал облупившуюся краску с нижней планки, Анастасия держала фонарь и подавала инструменты.

В комнате пахло старым деревом, бумажной пылью и сыростью, въевшейся в стены. Павел всегда замечал запахи раньше, чем понимал, что они ему напоминают. У этого дома был свой: штукатурка, камень, сухое тепло старых труб — и время, которое не выветрилось.

Но когда Анастасия подходила ближе, запах менялся. Павел улавливал кофе, холодную улицу и слабый запах ее волос. Он уже узнавал его и каждый раз делал вид, что занят рамой.

— Подай тряпку, — сказал он.

— Она у тебя за спиной.

— Я знаю.

— Тогда зачем просишь?

— Чтобы ты тоже участвовала в бессмысленных действиях.

— Спасибо. Я юрист. Я уже участвую.

За тряпкой они потянулись одновременно. Анастасия задела плечом его руку, ступила на край свернутой пленки и качнулась. Павел придержал ее за талию. Ее пальцы сомкнулись у него на предплечье; он почувствовал тепло ее тела через тонкую рубашку, ее дыхание, короткое напряжение пальцев.

Отпустить следовало сразу, но он замешкался. Анастасия подняла голову и беззащитно посмотрела ему в глаза.

Она была так близко, что ему пришлось бы чуть отстраниться, чтобы привычно усмехнуться и сказать что-нибудь о тряпке. Он остался на месте.

За закрытой дверью, из соседней обычной комнаты, крикнул Роман:

— Павел Сергеевич! Тут у вас из стены ключ какой-то выпал!

Анастасия первой убрала руку и отступила к подоконнику. Павел разжал пальцы.

— Я не люблю отчество, — сказал он уже в сторону двери.

Он сам удивился, как ровно прозвучал его голос. Анастасия поправила рукав, не глядя на него.

— Зато ключ, кажется, любит драматические паузы.

— Пойдем.

— Да. Конечно.

Они вышли, оставив фонарь на подоконнике. Роман ждал у вскрытой стены. На его ладони лежал небольшой потемневший ключ; в бородке застряла известковая крошка, круглую головку пересекала полоса ржавчины.

— Из стены выпал, — сказал Роман. — Вот отсюда.

Роман показал расчищенный участок стены. Под штукатуркой открылась другая кладка — более поздняя, с неровным вертикальным швом. Вдоль него темнел край деревянной дверной коробки.

— Тут проход был, — сказал Роман. — Или дверь. Заложили давно.

Павел взял ключ. Металл холодил пальцы. Анастасия остановилась рядом, оставив между ними место для еще одного человека. Павел перевел взгляд на кладку.

— По новому плану здесь стена, — сказала она.

— По старому?

— Надо смотреть.

Роман провел рукой по кладке.

— Вскрывать?

— Нет, — сказал Павел.

Роман сразу убрал руку.

— Как скажете.

В кармане едва слышно щелкнуло. Павел достал часы и открыл крышку. На серебре оставался тонкий круг с тремя короткими линиями. Секундная стрелка коротко дернулась и снова застыла. Анастасия посмотрела на часы.

— Материал?

— Или ремонт стал дороже.

— Очень смешно.

— Нет.

Он закрыл крышку.

— Не смешно.

Кот подошел к стене. Понюхал щель между кирпичами. Потом выгнул спину и отступил.

— Даже он против, — сказала Анастасия.

— Он против всего, что не контролирует.

— Звучит знакомо.

Павел посмотрел на Анастасию. Она с подчеркнутым вниманием разглядывала стену.

— Роман, — сказал Павел. — Эту стену пока не трогать. Вообще.

— Понял.

— И никому не показывайте ключ.

Роман задержал взгляд на ключе в руке Павла, потом посмотрел на них обоих.

— У вас тут, конечно, интересный ремонт.

— Обычный, — сказал Павел.

— Ну да, — сказал Роман. — Как скажете.

В комнате карты Павел положил ключ на стол, рядом — часы. Анастасия развернула у окна старый план дома. Между ними по-прежнему оставалось лишнее расстояние; Павел занялся крышкой часов, хотя открывать ее снова не требовалось. Реестр некоторое время лежал закрытым. Затем обложка приподнялась, страницы перелистнулись, и на чистом листе выступила запись:

Материал: Соседняя дверь.

Ниже:

Смежный материал обнаружен.

Доступ: не подтвержден.

Павел прочел запись вслух и задержался на последней строке.

— То есть она показывает дверь и сразу говорит, что входить нельзя?

— Не «нельзя», — сказала Анастасия. — «Не подтвержден». Это хуже.

— Иногда ты слишком хорошо понимаешь Канцелярию.

— Иногда ты слишком плохо понимаешь слово «граница».

Он поднял глаза. Она все еще смотрела в план.

— Ты теперь будешь использовать это слово каждый раз, когда я не согласен?

— Только когда ты не прав.

— То есть каждый раз.

— Не преувеличивай. Иногда ты просто опасен.

Павел усмехнулся.

На сером полотне проявился их блок и соседняя квартира. Тонкую линию общей стены пересекал прямоугольник старого дверного проема. Возле него появилась подпись:

Островская В. Н.

Павел назвал фамилию. Анастасия отошла от окна.

— Соседка?

— Похоже.

— Вера Николаевна Островская. Квартира рядом с твоим блоком. Я видела фамилию в домовых документах. Бывшая библиотекарь, кажется. Или преподаватель.

— Ты все видела.

— Я читаю скучные приложения. В них обычно все интересное.

На карте под фамилией появилась еще одна строка:

Сторона не обратилась. Вход не подтвержден.

Павел прочел новую запись. Анастасия сказала:

— Значит, мы к ней не идем.

— Почему?

Она подняла глаза от плана.

— Потому что сторона не обратилась.

— Она может не знать.

— Может.

— А если там что-то срочное?

— Пока у нас только ключ и отметка на карте.

— А часы?

— Они сдвинулись рядом с ключом. Мы еще не знаем почему.

Павел взял ключ, взвесил на ладони. От того, что нужный предмет уже лежал перед ним, бездействовать было труднее.

— Он от двери.

— Возможно.

— Дверь рядом.

— Да.

— И что?

Анастасия закрыла план.

— Павел, ключ — это не разрешение.

Он молчал.

— Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда скажи вслух.

— Зачем?

— Потому что ты очень умеешь понимать молча, а потом делать все наоборот.

Он медленно выдохнул.

— Ключ не является разрешением.

— Хорошо.

— Ты довольна?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты все равно хочешь проверить.

Павел посмотрел на старый проем на карте и стоявшую рядом строку:

Доступ: не подтвержден.

— Хочу.

— Из-за материала?

Он не ответил. Она сказала тише:

— Или из-за своей двери?

Павел резко повернулся к ней.

— Не сейчас.

— Именно сейчас.

— Настя.

— Ты не можешь лечить свою дверь чужой.

Он хотел возразить, но только сжал ключ. Анастасия дождалась, пока он положил его обратно.

— Мы не вскрываем стену, — сказала Анастасия.

— Сегодня.

— Павел.

— Не вскрываем.

— И к Островской не идем.

Он посмотрел на Реестр.

— А если она придет сама?

— Тогда поговорим.

За дверью раздался голос Романа:

— Павел! Тут соседка пришла. Говорит, у вас шум как в аду и кот к ней ломится.

Анастасия закрыла глаза.

— Конечно.

Павел взял ключ.

— Сторона не обратилась, говоришь?

— Жалоба на кота — это не обращение по материалу.

— Зато юридически оформленная близость.

— Не радуйся.

Вера Николаевна Островская оказалась высокой сухой женщиной за шестьдесят. Седые волосы были собраны в тугой узел; пальто застегнуто со сдвигом на одну пуговицу. Трость она держала перед собой, поперек прохода. Кот сидел у ее ног и с невозмутимым видом умывался.

— Это ваш? — спросила она.

— К сожалению, — сказал Павел.

Кот посмотрел на него с холодным удивлением.

— Он пытался пройти ко мне.

— Он любит закрытые двери.

— Я тоже. Особенно свои.

Анастасия чуть отвернулась. Павел заметил, что она улыбнулась. Островская посмотрела на нее.

— Вы смеетесь?

— Нет, — сказала Анастасия. — Я понимаю.

— Тогда объясните вашему… — Островская посмотрела на Павла. — Кем он вам приходится?

Анастасия перестала улыбаться.

— Коллегой, — сказала Анастасия.

Она переложила блокнот в другую руку.

Павел посмотрел на кота. Тот был занят вылизыванием лапы и в объяснениях не участвовал.

— Я объясню коллеге, — продолжила Анастасия. — И проверю график шумных работ.

— Не только шум, — сказала Островская. — Вы стены трогаете.

Павел поднял взгляд.

— Стены наши.

— Домовые.

— В пределах наших помещений.

— Стены не знают ваших пределов.

— Это спорное утверждение.

— Это старый дом, молодой человек.

Молодым человеком его давно не называли. Павел решил пока не возражать.

— В старых домах, — продолжила Островская, — если тронуть одну стену, начинает отвечать другая.

Анастасия посмотрела на Павла. Павел — на Островскую.

— Что именно у вас произошло?

— У меня? Ничего.

— Тогда почему вы пришли?

— Потому что хочу, чтобы у меня и дальше ничего не происходило.

Павел отступил от прохода, но Островская не ушла.

Островская посмотрела мимо Павла, в сторону комнаты, где нашли ключ.

— Там была стена?

— Там и сейчас стена.

— Я спрашиваю не об этом.

— Тогда задайте вопрос точнее.

Она перевела взгляд на него.

— Вы нашли что-то в стене?

Павел молчал. Анастасия ответила:

— Ремонтные находки бывают в старом фонде.

— Я не про газеты и бутылки.

— А про что?

Островская крепче сжала трость.

— Про ключ.

Кот тихо мяукнул. Павел посмотрел на него.

— Предатель.

— Значит, нашли, — сказала Островская.

— Вы знаете, от чего он? — спросила Анастасия.

— Нет.

Островская ответила, не дослушав вопроса. Пальцы на рукояти трости побелели.

— Но предполагаете.

Островская посмотрела на него.

— Я предполагаю, что некоторые вещи лучше оставлять в стенах.

— Это не всегда возможно.

— Возможно почти всегда. Просто люди любят вытаскивать чужое и называть это правдой.

Павел усмехнулся.

— Хорошая формулировка.

— Плохая привычка, — сказала она.

И ушла. Кот попытался пойти за ней. Павел взял его на руки.

— Нет.

Кот возмутился молча. Анастасия смотрела вслед уходящей Островской.

— Она знает.

— Не все.

— Достаточно.

— Плохая формулировка.

— Ты сегодня слишком часто ее используешь.

— Это заразно.

Они остались в коридоре. Павел держал кота; Анастасия стояла у противоположной стены. Между ними снова было то самое лишнее расстояние. Два шага, но иногда два шага — это почти стена.

Анастасия написала Суханову, попросив старые поэтажные планы. Через два часа пришло письмо с вложениями. Без звонка и уточняющих вопросов. Тема была короткой:

Московский проспект. Поэтажные планы. Старые редакции.

В тексте:

Павел, не спрашиваю, зачем вам планы 1938 и 1961 годов. Это мой вклад в профилактику лишних объяснений.

Б. Суханов.

Анастасия прочитала вслух.

— Он обижается, если мы не даем ему участвовать?

— Оформляет обиду как архивную услугу.

Павел открыл вложения. На плане 1938 года между их блоком и квартирой Островской была дверь, а на чертеже 1961 года ее место занимала стена. На полях Павел разобрал карандашную пометку:

заделать по заявлению жильца

Буквы подписи почти стерлись, но фамилия читалась:

Островская.

— Ее? — спросила Анастасия.

— Скорее предыдущего поколения.

— Родители?

— Возможно.

Они сидели в кабинете Павла. Кот устроился на коробке с розетками, свернув хвост вокруг запыленных лап. Рабочие ушли; в наступившей тишине слышалось, как где-то капает вода. Иногда в общей стене щелкало. Павел прислушивался, сравнивая звук с привычным треском остывающих труб. Анастасия тоже поворачивала голову к стене, но пока ни о чем не спрашивала.

— Вера Николаевна здесь давно? — спросил Павел.

— Судя по данным, с рождения. Квартира была семьи Островских еще до войны. После смерти матери стала ее.

— Одна?

— Да.

— Дети?

— Нет.

— Муж?

— Был. Умер давно. Или развелись. Тут документы неполные.

Павел наклонился над чертежом. От двери осталось два тонких штриха карандаша; рядом теснились размеры, пересчитанные другим почерком.

— Что за соседка была с другой стороны?

Анастасия открыла еще одну папку.

— До перепланировки соседние помещения принадлежали семье Ланских. Потом часть перешла дому, часть — Островским, часть была заложена.

— Обычная история.

— Да, старые коммунальные разделы, наследования, уплотнения, потом приватизация. Но есть один человек.

— Кто?

— Надежда Павловна Ланская. Умерла в 1989 году. Жила одна. До смерти несколько лет была инвалидом после инсульта.

Павел посмотрел на стену.

— Дверь между квартирами заложили до ее смерти?

— По документам — в 1961-м.

— То есть Ланская была жива.

— Да.

Павел молчал. Анастасия сказала:

— Не делай вывод быстрее документа.

— Я еще ничего не сказал.

— У тебя лицо уже сказало.

Он посмотрел на нее.

— Что именно?

— Что ты хочешь взять ключ и проверить дверь.

— Хочу.

— И?

— Не возьму.

Она кивнула.

— Хорошо.

— Не радуйся.

За их спиной раздался скребущий звук — негромкий, будто по дереву провели ногтями. Кот поднял голову. Павел отложил план. Звук повторился, потом в стену трижды постучали. Они встали почти одновременно.

— Не надо, — сказала она.

— Я только послушаю.

— Это уже начало плохого протокола.

Павел подошел к стене. За кладкой на миг стало тихо. Затем донесся слабый женский голос: слов он не различил, только выдох и протяжный звук, похожий на зов.

Он закрыл глаза. На миг вернулась дверь без стены, стоявшая в парке, и то облегчение, с которым он когда-то позволил себе отложить все до завтра.

— Павел.

Голос Анастасии вернул его в комнату. Она стояла рядом, не касаясь его руки.

— Это не твоя дверь, — сказала она.

Он не ответил.

— Повтори.

— Не надо.

— Надо.

Он медленно выдохнул.

— Это не моя дверь.

Из стены снова донесся тихий стук. Кот спрыгнул с коробки и ушел в коридор.

Через двор они дошли до второй парадной, поднялись на этаж и позвонили к Островской. Вера Николаевна открыла не сразу. Когда открыла, трость была у нее в руке.

— Снова ваш кот?

— Нет, — сказал Павел.

— Тогда неинтересно.

Она уже хотела закрыть дверь, но Анастасия сказала:

— Надежда Павловна Ланская.

Островская замерла. Трость чуть стукнула по паркету.

— Что?

— Она жила за стеной. До 1989 года.

— В этом доме много кто жил.

— Вы ее знали?

— Все всех знали.

— Вы слышали ее сегодня?

Островская посмотрела на Анастасию так, будто та сказала неприличность.

— Что за вопрос?

— Прямой.

— Не люблю прямых вопросов.

— Я тоже, — сказал Павел. — Но они экономят время.

— У вас его мало?

— У всех его мало.

Островская долго смотрела на них. Потом отступила.

— Войдите. Но ненадолго.

В квартире пахло книжной пылью, старой тканью и лекарствами. Из кухни тянуло сушеными яблоками. Павел задержался в дверях комнаты: вдоль стен стояли шкафы, книги теснились в два ряда, поверх них лежали папки и пожелтевшие журналы. Над комодом висел портрет женщины с прямым пробором и тяжелым взглядом.

— Мать? — спросила Анастасия.

— Да.

— Она подавала заявление о заделке двери?

Вера Николаевна посмотрела на портрет.

— Подавала.

— Почему?

— Потому что Ланские все время ходили через нас. Коммунальный быт. Болезни. Скандалы. Просьбы. Моя мать говорила: чужое горе всегда начинается с открытой двери.

— И заделала.

— Да.

— Но вы все равно слышали Ланскую.

Островская села.

— Я была молодой. Мне было двадцать восемь. Или двадцать девять. Не помню.

— Помните.

Она резко посмотрела на Павла. Он не отвел взгляд. Островская усмехнулась.

— Вы все так говорите, когда хотите, чтобы человек сам себя выдал.

— Не все.

— А вы?

— Часто.

— Честно.

— Иногда.

Она положила трость на колени.

— Надежда Павловна после инсульта плохо говорила. Левая рука почти не работала. Дочь уехала. Сиделка приходила днем. Ночью она была одна.

Анастасия молчала. Павел остался у книжного шкафа.

— Мы с матерью иногда помогали, — продолжила Вера. — Ходили к ней через подъезд. Потом все реже. У каждого своя жизнь.

— А в ту ночь?

Островская закрыла глаза. Пальцы на рукояти трости разжались, затем снова стиснули дерево.

— Она стучала.

Павел невольно коснулся кармана с часами и убрал руку.

— В стену? — спросила Анастасия.

— В старую дверь. Изнутри. Там заделали не полностью. Осталась коробка, пустота, дерево. Если стучать сильно, у нас было слышно.

— Вы услышали?

— Да.

— Позвали помощь?

— Нет.

Островская поправила трость на коленях.

— Почему? — спросила Анастасия.

Островская открыла глаза.

— Потому, что я устала.

Павел посмотрел на нее.

— От чего?

— От того, что если один раз откликнуться, потом тебя считают обязанной. От того, что чужая беспомощность становится твоим расписанием. От того, что ты молодая, у тебя работа, муж, жизнь, а за стеной человек, который каждый день напоминает: однажды ты тоже будешь лежать и стучать.

Она говорила сухо, глядя поверх стола. Павел ждал, что она остановится или возьмет свои слова обратно.

— Я сказала себе: придет сиделка утром. Может, она уронила стакан. Может, зовет кошку. Может, мне показалось. Я даже подушку на голову положила.

Анастасия тихо спросила:

— А утром?

— Утром ее нашли на полу. Она пыталась дотянуться до телефона.

Павел на секунду закрыл глаза.

Перед ним снова возникла дверь в парке и осталась стоять, пока он вспоминал собственное «завтра».

Он открыл глаза.

— Она умерла?

— Через два дня в больнице.

Островская замолчала. В кармане Павла тонко звякнули часы; в тесной комнате звук оказался отчетливым. Она вздрогнула.

— Что это?

Павел достал и открыл часы. Секундная стрелка сдвинулась на одно деление и замерла. Он закрыл крышку.

— Часы, — сказал Павел и продолжил: — Мы тоже слышали стук.

— Что вы хотите?

— Попробовать разобраться.

— Я вас ни о чем не просила.

— Знаю.

— Тогда уходите.

— Можем.

Анастасия повернулась к нему. Павел заметил ее взгляд и добавил:

— Но дверь останется.

Островская побледнела.

— Какая дверь?

— Та, которую вы заделали не сами, но приняли как удобство.

— Вы не имеете права…

— Не имею, — сказал Павел.

Это остановило ее сильнее, чем если бы он начал спорить.

— Не имею права входить. Не имею права открывать. Не имею права решать за вас.

Анастасия смотрела на него внимательно. Он не смотрел на нее.

— Тогда зачем пришли?

— Чтобы сказать: ключ у меня.

Островская медленно повернула голову.

— Вы нашли его.

— Да.

— Отдайте.

— Нет.

— Вы только что сказали, что не имеете права.

— Не имею права открыть. Но имею право не отдавать ключ человеку, который хочет снова спрятать дверь в стену.

Она поднялась.

— Это моя квартира.

— Да.

— Моя стена.

— Да.

— Моя жизнь.

— Да.

Павел покатал ключ между пальцами. Островская ждала. Он положил ключ посередине стола, но она не протянула руку.

— Поэтому открыть можете только вы.

Островская смотрела на ключ. Долго. Потом тихо сказала:

— Уходите.

Павел кивнул.

— Пойдем, — сказала Анастасия.

Ключ остался на столе. Они вышли. У двери Островская остановила их голосом:

— Если я не открою?

Павел не обернулся.

— Тогда не откроете.

— И все?

— Нет.

Он все-таки повернулся.

— Тогда вы будете жить рядом с дверью, которую опять не открыли.

Ночью Павел долго лежал с открытыми глазами. За окном проехала машина, потом он слышал только дом: трубы, редкие щелчки в стенах, скрип половиц этажом выше. Анастасия осталась в правой комнате. Он успел отнести туда лампу, но спросить, удобно ли ей, так и не собрался. Вспоминал ее руку у себя на предплечье и сердился, что после этого они целый день говорили почти исключительно о чужой двери.

Часы лежали на столике рядом с кроватью. Кот спал в кресле, уткнувшись носом в передние лапы. Из стены донесся стук: три раза, после паузы еще два.

Павел встал, накинул рубашку и взял часы. В коридоре уже стояла Анастасия — в темной футболке и джинсах, босиком. Она убрала волосы со лба и посмотрела на стену.

— Ты тоже слышала, — сказал Павел.

— Да.

— И?

— И мы не идем вскрывать стену.

— Я не собирался.

— Я проверяю.

— У тебя плохое мнение обо мне.

— У меня точное мнение о твоих травмах.

Он усмехнулся.

— Это хуже.

Стук повторился ближе. Следом из соседней квартиры донеслись шаги, щелкнул замок. Через некоторое время внизу хлопнула входная дверь. Они вышли на лестничную площадку. Островская поднималась по лестнице в старом халате; на раскрытой ладони лежал оставленный у нее ключ.

— Я не буду просить, — сказала она.

Павел кивнул.

— Хорошо.

— И благодарить не буду.

— Еще лучше.

Она посмотрела на Анастасию.

— Вы пойдете?

Анастасия ответила:

— Если вы захотите.

Островская помолчала.

— Хочу.

Они втроем пошли в квартиру к Островской.

У дальней стены в квартире был отодвинут книжный шкаф. Книги лежали на полу стопками, несколько раскрытых томов прижало к плинтусу. Островская, похоже, двигала шкаф одна. За ним проступили темные линии косяка, ручка и полосы дерева под старой краской. Через минуту Павел уже различал всю дверь. Островская подошла к двери.

— Вы не откроете? — спросила она.

Павел остановился в двух шагах от стены. Островская все еще держала ключ на ладони.

— Нет.

Она посмотрела на него.

— Почему?

— Это не моя дверь.

Анастасия осталась рядом. Павел чувствовал, что она смотрит на него, и удержался от желания объяснить свой отказ. Островская вставила ключ. Замок не поддался. Она попробовала еще раз. Руки дрожали.

— Не получится, — сказала она.

— Получится, — сказала Анастасия.

— Откуда вы знаете?

— Потому что вы уже решили.

Островская повернула ключ. Замок тихо щелкнул, дверь подалась внутрь. Она оставила ключ в скважине. Свет из комнаты лег на чужой паркет: за проемом стояли кресло и тумбочка, на полу валялся стакан. Телефон был на низком столике, в двух шагах от кресла. К нему через пыль тянулся неровный след. Выше на обоях темнел прямоугольник от снятой картины. Павел уловил затхлый воздух, запах лекарств, давно не проветривавшейся комнаты. Островская закрыла рот рукой. Павел остался у проема, слушая, как она дышит.