
Полная версия:
Каюкер и ухайдакер II. Музыка джунглей
— Ладно, со своим происхождением я, похоже, немного разобрался. А теперь расскажи мне насчёт этого места.
— Что тут рассказывать? — пожал плечами Кумарозо. — Это место, так же как и все мы, — в твоей голове. Можно сказать, персональный рай для персонажиков-пенсионеров.
— Что-то не больно похоже на рай, — с сомнением сказал Иннот, покосившись в сторону окна.
— А, ты о пейзаже... За это можешь сказать отдельное спасибо Касаварке.
— Кому?!
— Мне, — один из двойников улыбнулся. — То, что ты видишь, — это реконструкция. Таким был Биг Бэби времён Великого наводнения.
— Что за Великое наводнение? — заинтересовался каюкер. — Никогда о нём не слышал.
— Ещё бы, оно было четыреста лет назад. Но город примерно так и выглядел. Сначала был Великий пожар, потом — Великое наводнение... Вообще-то, здесь действительно персональный рай; причём у каждого из нас — свой. Для кого-то — шалашик в лесу, на берегу светлой речки, для кого-то — роскошный дворец с парками и фонтанами... Но нам потребовалось какое-то общее место, где мы могли бы встречать новоприбывших и общаться друг с другом. Так и появилась эта квартира. Тут очень уютно, ты заметил? Фактически, это копия того места, где я прожил всю свою жизнь. Бэбилон, Садовая аллея, дом тридцать один дробь тридцать три, квартира двадцать девять. А затопленный город... Знаешь, это ведь действительно очень красиво — пустынные дома, тёмные воды...
— Да он поэт, этот паренёк! — пробормотал кто-то.
— Объясните ещё раз насчёт персонального рая, — попросил Иннот.
— Кофе хочешь? — спросил Кумарозо.
— Не откажусь.
В руках музыканта материализовалась ещё одна чашка.
— И так — любое желание, — спокойно сказал он, передавая её Инноту. — Вообще любое. Поскольку всё вокруг — всего лишь твои мысли, ты здесь практически всемогущ. Единственные границы, которые существуют, — это границы твоей фантазии.
Несколько секунд Иннот обдумывал это. Потом глуповато ухмыльнулся:
— А если я захочу гарем? Полную обойму разнокалиберных красоток, не обременённых избытком одежды?
— Он будет у тебя. Я же говорю — всё, что ты захочешь. Всё. Города. Страны. Миры...
— Теперь понимаешь, юноша, почему среди нас не так уж много желающих поуправлять нашим старым добрым телом? — тихонько спросил Дворнике.
— Стоп! — каюкер решительно поставил чашку на пол и встал. — Ребята, то, что вы здесь наговорили... Для меня это слишком много, пока, по крайней мере. Я должен немножко побыть один и хорошенько всё это обдумать.
— Пожалуйста, — улыбнулся музыкант. — Ты как хочешь, проснуться или дрыхнуть дальше?
— Даже не знаю, — помотал головой каюкер.
— Тогда спи.
Мир вокруг свернулся в точку. Она помигала, словно на прощание, и погасла. Иннот глубоко вздохнул во сне.
* * *
С легкой руки одного из старейшин, Грибка, большая часть мужского населения начала валить лес. Грибок, казалось, и сам был не рад тому, как всё вышло. Стоило только кому-нибудь отложить топор и присесть в теньке с трубочкой, как словно по волшебству рядом появлялся Свистоль. Шаман племени ничего не говорил — лишь смотрел укоризненно; но и этого вполне хватало. Уличенный в безделье тут же вскакивал и, бормоча оправдания, хватался за топорик. Непривычные к тяжкому труду смоукеры за день выдыхались так, что не имели сил даже покурить вечером — едва дотащившись до своих корзин, они падали на сено и отправлялись в страну сновидений.
— Так нельзя, уважаемый! — не выдержал наконец Большой Папа. — Вы же загоняете бедняг до смерти.
— Когда мы попадём в Вавилон, о тихой размеренной жизни можно будет забыть, — возразил Свистоль. — Там придётся крутиться с утра до вечера. Пускай привыкают.
— И всё-таки, я прошу: сбавьте обороты. Не то наши подопечные скоро совсем ноги протянут.
— Можно, например, устраивать выходной через день, — задумчиво предложил Свистоль.
— А что, это мысль! — оживился Папа. — Сделаем так: в выходные дни каждый работающий смоукер сможет покурить кальян.
Ход оказался верным: прослышав о знаменитом Папином кальяне, даже те, кто всеми способами отлынивал от работы, теперь стремились принять в ней посильное участие. Для курения сплели специальную корзину и установили очерёдность её посещения. Даже зелёная молодёжь, школьники — и те считали своим долгом потюкать несколько часов топориком смолистую древесину бородавчатых сосен, лишь бы быть допущенными к племенной реликвии. Родители Пыхи теперь готовили ароматный, похожий по консистенции на варенье, кальянный табак с утра до позднего вечера. Сам Пыха, не отставая от прочих, трудился, обрубая ветки со сваленных деревьев и ошкуривая кору. Когда топорик в очередной раз отскочил от плотного сучка и стукнул по пальцу (к счастью, не лезвием, а обушком), он прервался и, утерев вспотевший лоб, разогнул спину. Пора было отдыхать. Дуя на ушибленное место, он повернулся и увидел за своей спиной трех щуплых синекожих человечков. Они смущённо скалились, разглядывая юного смоукера.
— Хай, гью! Вот а ю дуинг?* [Привет, паренёк! Чем ты занят? (пиджин)] — наконец спросил один из них.
— Ушиб, вот и дую, — неприветливо отозвался Пыха. Он уже понял, кто перед ним — стибки, люди не слишком уважаемого племени стиб, что жило неподалёку. «И чего припёрлись? — мрачно подумал Пыха. — Только их нам тут не хватало».
— Ви вонт ту си ё босс!* [Мы хотим видеть вашего босса! (пиджин)] — произнёс другой.
— Ну и что, что бос, — начал раздражаться Пыха. — Ты сам, что ли, обут? Точно, стиб — не успел прийти, а уже издевается. Вот за это мы вас и не любим, между прочим.
Троица переглянулась. Похоже, сердитый тон Пыхи встревожил их.
— Папа, — раздельно произнёс один из стибков. — Ви. Вонт. Ту си. Ё мейн. Мост мейн. Биг Папа, андестенд?* [Мы. Хотим видеть. Вашего главного. Самого главного. Большой Папа, понятно? (пиджин)]
— А, так вам Большой Папа нужен? — сообразил наконец Пыха. «Мост ещё какой-то приплели», — подумал он.
— О йес! Папа! — просиял стибок. — Финэлли ю хез андестенд ми, ш-шит!* [О, да! Папа! Наконец-то ты понял меня, какашка!(пиджин)]
— Ладно, пойдёмте, — Пыха приглашающе махнул рукой. — И кстати: это не щит будет, а плот, а уж до финала работать и работать. Так-то вот!
— О май год!* [О мой бог! (пиджин)] — пробормотал один из стибков, разглядывая вырубку. Уже больше двух десятков ошкуренных стволов лежало в ряд на расчищенной поляне у деревни.
— Вам-то может и в самом деле — год ломай, — гордо ответил Пыха. — А мы вот за пару недель управились.
Рядом с Папиной корзиной он остановился и, строго бросив стибкам «стойте здесь», тихонько поскрёбся в днище.
— Заходи, — буркнул высунувший голову Свистоль. — Тебе чего?
— Тут эти пришли... — Пыха ткнул через плечо пальцем на посланцев. — Говорят, мол, Папа им нужен.
— Ага... — Свистоль, прищурившись, смотрел на стибков. — Вот оно что... Ладно, пускай зайдут. А ты ступай, вымойся как следует, — и, махнув приглашающе рукой, крикнул: «Кам он!»
Услышав родной язык, стибки оживились и с радостными улыбками полезли внутрь. Свистоль и Папа встретили их гробовым молчанием. Шаман, поджав губы, разглядывал синекожих человечков с таким видом, словно только что увидел какое-то на редкость противное насекомое. Большой Папа сидел в своей обычной позе — закутавшись в плед и надвинув на лоб плетённую из тростника шляпу. По его виду нельзя было понять, бодрствует он или дремлет. При виде столь нелестного приёма улыбки на лицах стибков увяли.
— Э-э... Мы хотели бы с вами поговорить, — наконец решился один.
— Очень интересно, — Свистоль без труда перешел на пиджин. — Ну, рассказывайте.
— Приятно встретить человека, который разговаривает на нашем языке, — вежливо произнёс один из послов.
— А что ещё мне остаётся делать? — пожал плечами шаман. — Вы же ни слова по-нормальному не понимаете, разве не так? Только на своём тарабарском пиджине и болтаете.
— Некоторые из нас понимают по-вашему, — жестом остановив оскорбившегося было товарища, как ни в чём не бывало ответил синекожий. — Но они слишком мелкая сошка для ведения переговоров. Поэтому послали нас.
— Так что же вы от нас хотите?
— Воды поднимаются, — начал стибок. Про себя Свистоль решил, что он в маленьком посольстве за главного. — И то, что защищает нас от невзгод, скоро превратится в ловушку. В силу этого мы не можем больше оставаться на наших исконных землях и хотим уйти. Но у нас нет возможности сделать это — выйдя за Железный Занавес, мы будем обречены.
— А кто вас просил хамить всем подряд из-за вашего Занавеса? — поинтересовался Свистоль. — Вот теперь и пожинайте плоды собственного злонравия.
— Мы просим вас о помощи, — понуро склонив голову, пробормотал стибок. — Наши племена никогда не жили в дружбе, но и открытой вражды между нами не было.
— Только потому, что мы не путешествуем мимо ваших земель. Стоит хотя бы раз оказаться с вами рядом, как повод для ссоры находится, причём очень быстро.
— У нас есть что предложить вам взамен, — заговорил дотоле молчавший стибок.
— И что же у вас есть такого, что может понадобиться смоукерам? Мне просто интересно, — добавил Свистоль. — Стибки никогда не славились ни мастерством своих ремесленников, ни силой и доблестью воинов...
— Это так, — гордо вскинув голову, ответил предводитель посольства. — Но у нас есть то, из-за чего нас не смеют тронуть ни дикие звери, ни воинственные племена.
— Это вы о Железном Занавесе? — усмехнулся Свистоль. — Ну, и как вы намереваетесь увезти его с собой?
— А нам и не надо увозить с собой Занавес, — вкрадчиво заметил стибок. — Достаточно иметь его семена и знать секрет быстрого проращивания. Переселение не будет длиться вечно, смоукер. Когда-нибудь вам придётся остановиться. И тут уж не обойтись без искусных воинов, способных защитить слабое племя, — если только не владеешь секретом Занавеса. Я не хочу обидеть наших будущих союзников, но вы тоже не слишком-то воинственный народ, верно?
— Это так, — Свистоль потёр подбородок. — Значит, ваше предложение — секрет Занавеса? А что взамен?
— То, что вы строите, — стибок махнул рукой в сторону вырубки. — Места в плавучей деревне.
— Места-а? — издевательски переспросил Свистоль. — То есть вы хотите, чтобы мы, смоукеры, надрываясь изо всех сил, соорудили плоты для всего вашего племени?! А вы и палец о палец не ударите! Ну уж нет, господа хорошие. Такое у вас не пройдёт!
— Мы бы построили плот сами, — почесал затылок стибок. — Но в наших местах нет таких деревьев. А выйти из-за Занавеса мы не можем — кругом кишат враги. Говорят, даже ладьи кипадачи видели неподалёку.
— Но вы же прошли, — пожал плечами шаман.
— Мы — искусные охотники, лучшие в своём народе! — гордо сказал стибок. — Ну или не самые плохие, во всяком случае, — добавил он тоном ниже.
— В общем, есть и хуже...
— Мы проскользнули тайными тропами и шли, скрываясь от любопытных глаз. И, даже несмотря на это, понесли потери.
— Потери?
— Да, один из наших товарищей погиб, причём недалеко от вашей деревни.
— Погиб? Здесь?! Что же с ним случилось?
— Ну, я бы не назвал это просто «погиб», — нервно вступил в разговор второй стибок. — Я бы сказал, это было полное дерьмо!
— Мы полдня продирались сквозь густые заросли и порядком устали. Так что когда мы вывалились на поляну и увидели одиноко стоящую избушку, то, недолго думая, решили попроситься на ночлег.
— Что это была за избушка? — с интересом спросил шаман.
— Обыкновенная старая избушка, где-то в часе ходьбы от вас, — стибок махнул рукой. — Примерно в том направлении.
Свистоль и Большой Папа переглянулись.
— Перегнида! — хором сказали они.
— Что?
— Эта избушка принадлежит злой ведьме. Проситься к ней на ночлег — не слишком хорошая идея! — пояснил шаман.
— Мы же этого не знали...
— Интересно... Что-то мы давненько не видали этой пакости над деревней...
— Век бы ещё не видеть. Да, ну и дела! И что же она сделала с вашим товарищем?
— Там никого не было, то есть, я хочу сказать, мы никого не видели, — стибок нервно хихикнул. — Но когда Талво взялся за ручку двери...
— Да... Мы ничего не успели понять...
— От него мало что осталось, надо полагать?
— Нет, осталось как раз довольно много, но...
— Слишком уж фрагментарно, — стибок поёжился. — И в основном на ближайших деревьях.
— Мы не стали это собирать и убрались оттуда как можно скорее.
— И, возможно, только поэтому остались живы, — добавил его товарищ.
— Сколько людей насчитывает ваше племя?
— Нужно вывезти... — стибок покопался в складках набедренной повязки и достал кусочек коры, — двадцать семь человек.
— Всего-то? — скрипнул из-под шляпы Большой Папа. — Раньше вас было больше.
— Столько мест нам необходимо. Остальные покинут Занавес другим способом.
— Каким?
— Ну... У каждого племени — свои секреты, — уклончиво заметил посол.
Свистоль помолчал.
— Нам надо посоветоваться.
— О, конечно! Мы можем пока остаться в вашей деревне?
— Можете. Это не займёт много времени.
Когда последний гость покинул Папину хижину, Свистоль нагнулся и некоторое время смотрел в щель между прутьями.
— Ушли, — сообщил он. — Хоть они и говорят, что не понимают по-нашему, — кто их знает на самом деле?
— Что скажете, доцент? — спросил Папа.
— Ну... В их словах есть определённый резон, не так ли?
— Так-то оно так...
— Секрет Железного Занавеса был бы нелишним для нас, как вы полагаете?
— Нелишним, — признал Папа. — Возможно, это действительно решило бы проблему защиты на новом месте.
— То есть в Вавилоне? Но кто позволит нам сажать там железную колючку?
— Вы неверно ставите вопрос, — усмехнулся Папа. — Кто может помешать нам это сделать, особенно если она уже будет посажена?
— Гм... Я не рассматривал вопрос с этой стороны. То есть вы хотите поставить городские власти перед фактом?
— Для начала я хочу просто добраться до города, — веско сказал Папа. — Это представляется мне наиболее сложным. А что там будет дальше... Да справимся, в конце концов. Честно говоря, меня больше беспокоит другая проблема.
— Какая же?
— Сами стибки.
— О-о...
— Сможем ли мы выносить друг друга долгое время?
— Да, это проблема. А давайте-ка спросим молодого Пыху.
— Почему вдруг его?
— Паренёк время от времени высказывает здравые мысли; и куда чаще, чем наши старейшины, не в укор им будь сказано... В конце концов, мы уже говорили об этом: племени смоукеров нужен предводитель, и желательно из молодых, а не старый пень вроде нас с вами...
— Хотите переложить ответственность на его плечи? — Папа неодобрительно хмыкнул.
— Рано или поздно настанет момент, когда мы уже не сможем их опекать... — тихо сказал Свистоль.
— Что ж, вы правы. — Папа покряхтел. — Зовите его сюда...
Пыха выслушал рассказ, шмыгнул носом и поправил кепку.
— Ну, это... Защита вещь хорошая, конечно... Думаю, ради такого и стибков не грех потерпеть... А не обманут?
— Я им обману! — грозно посулил Свистоль. — Эй вы, стибки!
Усевшиеся неподалёку на корточки послы вскочили. И тогда Папа громко, так, чтобы слышали все, кто был поблизости, рявкнул:
— Мы согласны!
И добавил, перейдя на пиджин, уже потише:
— Ви ар эгри!
Глава 3
Несмотря на все предпринимаемые меры, вода подкралась к деревеньке смоукеров незаметно. Как-то рано поутру Свистоль откинул кожаный полог, закрывавший корзину от ночной влаги, потянулся, широко раскинув руки, зевнул, снисходительно посмотрел по сторонам... И остолбенел. Там, где ещё вчера солнечные зайчики весело играли в пятнашки среди мхов и опавшей хвои, теперь плескалась вода. Лёгкий утренний ветерок морщил её зеркальную поверхность, туманная дымка заволакивала дали. Высоко подскакивая и поднимая фонтаны брызг, шаман побежал будить Большого Папу.
— Ага. Ну, вот и началось... — с некоторым даже удовлетворением отметил тот, озирая пейзаж.
Встающее солнце весело искрилось в пока ещё мелкой воде, со всех сторон обступившей деревню. Вскоре все смоукеры были на ногах. Над корзинами поднялся первый, утренний дымок. Взрослые закуривали трубки, дети, рассевшиеся, словно птицы, на ветках, — папиросы и самокрутки, и все задумчиво взирали на залитые водой пространства.
— Это... Не предупредили нас, ничего... Что ж это за дела? — расстроенно охал Грибок.
Первая половина дня прошла в хлопотах по хозяйству. Смоукеры перетаскивали на огромные плоты нехитрый скарб с общинного склада, самые осторожные перевешивали свои корзины на те ветки, что повыше. Ближе к вечеру стали возвращаться по одному, по двое охотники — мокрые и крайне смущённые.
Жизнь постепенно входила в новую колею. Всё чаще смоукеров можно было застать с удочкой: рыба на мелководье ловилась на удивление неплохо. Кроме того, долгие часы, посвященные вдумчивому наблюдению за поплавком, как нельзя лучше подходили для неторопливого раскуривания трубки. Мужчины племени, и прежде не очень-то жаловавшие хлопоты по хозяйству, теперь всегда могли отговориться рыбалкой. Всё, пожалуй, обернулось бы к лучшему, но вода прибывала и прибывала...
— Завтра придётся собрать весь табак, — мрачно заметил Свистоль, ежедневно отмечавший границу суши маленькими колышками.
— Да уже большая часть урожая собрана, — ответил ему Каламбур, отец Пыхи. — Остался только тот, что пойдёт на семена.
— Хорошо бы все саженцы в горшочки — да на плот...
— Хорошо-то хорошо, но, сам понимаешь, много саженцев на плоту не уместится.
— Ты у нас лучший табаковод племени. Отбери самые хорошие...
— Это всё уже сделано, — Каламбур почесал кончик носа. — У меня даже ленточками помечено, какие первыми выкапывать. Слушай, шаман... А что Великий Табачный Дух? Благоволит ли нашему походу, и вообще?
— Конечно, — как можно более убедительно ответил Свистоль. — Вчера я совершил глубокий смоук и говорил с Никоциантом. Он одобрил принятые решения и обещал способствовать их дальнейшему претворению в жизнь. Великий Дух отметил высокие моральные качества и сплочённость нашего коллектива на пути к неуклонному...
Каламбур слушал с полуоткрытым ртом; по бороде протянулась тоненькая ниточка слюны.
— В общем, всё будет хорошо, — закруглился Свистоль.
— О-о! Ты и вправду великий шаман! — пробормотал Каламбур, с огромным уважением взирая на собеседника.
Свистоль почувствовал неловкость:
— Ну полно, полно! И знаешь что? Давай займёмся саженцами прямо сейчас.
Решение это, как оказалось, было принято как нельзя более кстати: облака всё сгущались и сгущались, а к вечеру разразилась страшная гроза. Вода стала подниматься с неслыханной быстротой: через несколько минут корзины, висевшие на нижних ветках деревьев, оказались подтопленными. Люди прыгали в воду, неся на головах свои скудные пожитки, и вплавь пускались к плотам. Кто-то уже во весь голос звал потерявшегося ребёнка, кто-то с маниакальным усердием пытался раскурить трубку, чиркая одну за другой подмокшие спички.
— Все сюда! — перекрыв на миг шум ливня, раздался крик.
Пыха, стоя под навесом одного из плотов, размахивал над головой фонариком, сделанным из высушенной тыквы.
Маленький огонёк метался из стороны в сторону, вот-вот готовый угаснуть, но всё же не гас. Смоукеры плыли на свет и, кряхтя, карабкались на мокрые брёвна. Женщины тут же успели из-за чего-то устроить громкий скандал. Наконец всё кое-как утряслось. Всего плотов было четыре. Последний, самый маленький, предназначался для остатков племени стиб. На каждом был установлен крытый широкими листьями навес, защищающий от солнца и дождя. Всё самое ценное: кувшины с табаком, запасы чая и провизии, ткани — помещалось в плетёные короба и подвешивалось на стропилах. Рассортировав свои пожитки, смоукеры стали укладываться спать. Недовольное бормотание потихоньку смолкло, красные огоньки трубок и самокруток гасли один за другим.
К утру гроза умчалась прочь. Едва первые солнечные лучи озарили сверкающий миллионами капелек влаги, — умытый дождём лес, как смоукеры начали просыпаться. Устроившийся у самого края навеса Пыха, открыв глаза, с интересом наблюдал за проплывающим мимо плота незнакомым, мохнатым и, по-видимому, очень недовольным жизнью зверем. Рядом кто-то завозился, забормотал сердито, чиркнул спичкой. Скосив глаза, Пыха узнал Грибка. Старейшина хмуро посмотрел на Пыху, что-то невразумительно буркнул и, глубоко затянувшись, выпустил густой клуб дыма. Пыха полез было за своей трубкой, но, вспомнив, что табак надо экономить, вздохнул и спрятал её обратно. Грибок, глядя на это, только крякнул: «Эх, дожили!»
Вода поднялась почти на три метра. Старый Гоппля, худой, жилистый, в одной набедренной повязке, вышел из-под навеса и принялся делать зарядку. Глядя на него, Грибок поёжился и плотнее закутался в одеяло.
— Вставай, Грибыч! Погреемся! — приветствовал его Гоппля, насмешливо улыбаясь. — Давай, вылезай, чего надулся!
Грибок лишь фыркнул презрительно. Гоппля подошел к краю плота, присел на корточки и, с силой оттолкнувшись, нырнул, подняв фонтан брызг. Его седая голова появилась из-под воды в десятке метров.
— Водичка — блеск! — громко отфыркиваясь, во всеуслышание объявил он. — Эй, молодёжь, вылезай купаться! Быстренько, быстренько в воду!
— Давайте, пока есть возможность, — одобрил Свистоль. — На реке такие крокозябры водятся, не больно-то поплаваешь!
Смоукеры один за другим просыпались. Когда над плотами возникли и потянулись вверх первые клубы табачного дыма, Большой Папа, охая и покряхтывая, взобрался на крышу навеса.
— Курильщики табаку! — неожиданно звучным голосом провозгласил он. — Заканчиваются последние минуты нашего пребывания на родной земле! Старейшие из вас ещё помнят, как мы пришли сюда и основали эту деревню. Это была хорошая деревня; и место это тоже хорошее, правильное! Теперь же мы уходим навстречу неведомым опасностям, но нам ли их бояться! Мы всё преодолеем и ещё курнём славного табачку, одолжив огоньку друг у дружки!
Молодёжь захлопала в ладоши и заулюлюкала радостно; старики улыбались. Даже Грибок после Папиных слов стал выглядеть не столь хмуро, с робкой надеждой взирая на него: никогда ещё Папа не разговаривал так торжественно. «Курильщики табаку», надо же!
— Смоукеры! — продолжал Папа. — Вы все уже знаете, что мы плывём в Вавилон. Там, в этом великом городе, мы заживём новой жизнью, и будет она, я надеюсь, ещё лучше прежней! Но на время пути нам надо избрать того, кто станет командовать нашей флотилией. Ибо дорога предстоит нелёгкая, и нам не обойтись без надёжного... э-э... адмирала!
— Тебя! Тебя изберём, Папа! — кричали ему.
— Нет-нет, друзья мои! — покачал головой Папа. — Я уже стар; глаза мои не те, что прежде. Нам нужен молодой флотоводец! И я предлагаю... — тут он сделал паузу.
Смоукеры зашушукались.
— Предлагаю выбрать Пыху! Он молод, но умён не по годам, и никто, я думаю, не сможет возразить против того, что уж он-то — правильный смоукер!
Физиономию умного не по годам Пыхи медленно заливал густой румянец.
— То-то, что молод... — проворчал Грибок; но молодёжь встретила заявление Папы радостными воплями.
— Согласны ли вы? — с улыбкой, прячущейся в бороде, спросил Папа.
Старейшины хмыкали и кряхтели, пряча глаза: никто не решался возразить Папе в открытую.
— Вот и славно, — как ни в чём не бывало подвёл итог самый правильный смоукер. — Давай, Пыха, приступай к своим новым обязанностям...
— Это я называю — давить авторитетом! — прошептал на ухо Папе Свистоль, когда тот спустился с навеса.
— Ну... Мы же с вами решили, что будем потихоньку продвигать парня, — чуть смущённо ответил Папа.
Смоукеры взялись за вёсла. Пыха, стоя на носу, пытался освоиться в новой роли. Сперва плыть было легко: плоты шли над вырубками, затем над затопленной деревней, лишь изредка задевая днищами скрытые водой ветки. Одна из корзин вдруг всплыла, рассеивая вокруг клочки сена, и закачалась на воде. Племя радостными воплями приветствовало это зрелище.
— Гляди, гляди, поплыла!
— Здорово!
— Чья же это? Гоппля, не твоя, часом? Уж больно неугомонная!
Последнее заявление было встречено взрывом хохота. «Что за странный народ! — думал Папа. — Сколько уже живу среди них — и всё не могу привыкнуть. За эти годы я должен знать каждого как облупленного; ан нет! Казалось бы, сейчас им только горевать да оплакивать свою злосчастную судьбу. А они покуривают да веселятся! Неужели и вправду — чем меньшим ты владеешь, тем легче и радостнее тебе живётся? Я никогда не был безоговорочным сторонником данной концепции, но сейчас готов признать, что в ней что-то есть».
Сразу за деревней начинались высокие заросли кустарника, сейчас еле виднеющегося над водой, и там плоты в первый раз забуксовали. Смоукеры попрыгали в воду и, подбадривая друг друга криками, стали проталкивать их сквозь тугое сплетение ветвей. Те сердито скребли по днищу, не пускали с насиженных мест... Гребцы налегали на вёсла. Пару раз пришлось взяться за топорики. Внезапно между деревьями замаячил просвет.

