Пышка для главврача. Дома командую я!

— Я помню.

— Здесь его продолжать не будем.

Он улыбнулся.

— Варвара Михайловна, я хотел бы сегодня распаковать вещи и поужинать. График готов подождать.

— Поужинать у себя, — зачем-то уточнила я и тут же разозлилась на себя. Он даже не намекал.

— Именно. Я купил продукты.

Я посмотрела на пакет в его машине, видневшийся через стекло, и почувствовала, что пора прекращать этот прием у ворот.

— Тогда проходите. Покажу, что где.

Астахов взял чемодан и шагнул к калитке. Я подняла руку, останавливая его у порога.

— И еще одно. В клинике вы главный врач. А дома командую я.

Он посмотрел на мою руку, потом мне в лицо.

— Куда ставить чемодан, командуйте сразу. Он тяжелый.

Я не удержалась от улыбки и показала на лестницу.

— Наверх. Только поднимайте, а не тащите по ступеням.

Герман Андреевич убрал выдвижную ручку, перехватил чемодан сбоку и пошел за мной.

Глава 2. По эту сторону калитки

Утром я обнаружила, что главный врач перекрыл мне доступ к ведрам.

Точнее, к хозяйственной дорожке вдоль дома, по которой сегодня должны были носить материалы. Его машина стояла совершенно аккуратно: зеркала сложены, колеса прямо, до ворот достаточно места. Только между правой дверью и стеной можно было пройти боком, а пронести длинную доску — уже нет.

Я остановилась с садовой тележкой в руках. Попробовала развернуть ее. Левое колесо уперлось в порог сарая, правое приблизилось к блестящему бамперу.

Вчера, показывая двор, я сказала: «Паркуйтесь рядом со мной». Человек так и сделал. Наверное, стоило добавить еще несколько слов, но после знакомства у калитки мой запас доброжелательных объяснений заметно сократился.

Я поставила тележку и позвонила.

— Доброе утро, — ответил Астахов.

Ни сонного голоса, ни раздражения. Судя по звуку, он включал воду.

— Доброе. Нужно переставить машину.

— Я выезжаю через полчаса. Может подождать?

— Не может. Материалы привезут раньше, а я не могу освободить проход.

— Сейчас спущусь.

Я убрала телефон. Из-за угла дома вышел водитель небольшого грузовика и посмотрел на тележку, на машину, потом на меня.

— Хозяйка, куда складывать?

— К боковой стене. Сейчас откроем.

— Мне бы быстрее. Я тут не один адрес везу.

— Понимаю. Две минуты.

Герман появился наверху лестницы в серой футболке и темных брюках. В одной руке ключи, в другой телефон. Спускался быстро, но не бежал, и почему-то это еще сильнее меня раздражало: я уже десять минут делала лишние движения, а у него утро продолжалось размеренно.

— Вот здесь нельзя вставать, — сказала я, показывая на узкий промежуток. — Вообще. Даже когда нет ремонта.

Он посмотрел на меня, потом на машину.

— Вчера вы показали оба места.

— Я показала, где можно парковаться. Не где можно закрыть единственный проход.

— Варвара Михайловна, если дело не в парковке, давайте не будем…

Я молча потянула тележку на себя. Колесо снова уперлось в порог.

Он замолчал, обошел машину и присел, проверяя расстояние.

— Вижу. Не учел дорожку. Отойдите, пожалуйста, я выеду.

Через минуту его автомобиль стоял у обочины. Водитель внес первую упаковку, за ним вторую. Я успела показать место для разгрузки и напомнить про куст смородины, который за неделю подготовки к ремонту уже пытались объявить временно несуществующим.

Герман стоял у открытых ворот.

— Куда мне ставить вечером?

Теперь в его голосе не было попытки разобраться, что я на самом деле имела в виду. Он спрашивал про машину.

Я прошла к своему месту.

— Вот сюда. Моя меньше, я буду вставать ближе к дому. За этот шов в плитке не заезжайте. Тогда вдоль стены останется проход.

— Хорошо. У вас есть что-нибудь отметить границу? В темноте шов не видно.

В сарае нашлась почти высохшая банка белой краски. Я принесла ее и кисть, на которую было больно смотреть.

— Рисовать идеальную линию не обещаю.

— Мне достаточно неидеальной.

Я присела и провела короткую полосу у края площадки. Герман придержал створку ворот, пока водитель катил внутрь свою тележку. Никого не поторапливал, советов не давал. Когда я поднялась, на подоле кардигана уже белел мазок.

Он посмотрел, но промолчал.

— Говорите, — разрешила я.

— Краска еще влажная. Можно сразу отмыть.

— А я ждала чего-нибудь про качество разметки.

— Вы сказали, что идеальной не будет. Я согласился.

Я опустила глаза на кардиган и не смогла сдержать короткий смешок.

— Вчера надо было объяснить вам про проход. Я думала, это очевидно.

— Теперь очевидно. И про утреннюю спешку я понял неправильно.

Он сказал это без торжественности, словно мы уточнили, какой ключ подходил к калитке. Мне такой способ нравился: ни победителя, ни виноватого на ближайшую неделю.

— Сегодня к половине третьего я все принесу, — сказала я уже по привычке.

Герман поднял брови.

Я вспомнила собственные вчерашние условия.

— Это последнее про работу.

— Тогда я поеду, пока вы не передумали.

Я отступила от ворот. Он вышел к машине, а я вернулась домой отмывать кардиган. Белая полоса на площадке получилась кривая. Проход она сохраняла прекрасно.

* * *

В половине третьего я пришла с двумя вариантами графика и твердым намерением никого не воспитывать.

Оксана Павловна уже сидела в кабинете главврача. Между ней и Германом лежал уточненный список сотрудников. Я положила рядом свои листы и села так, чтобы всем было видно.

На этот раз фамилии в таблице имелись. Две пустые строки тоже никуда не исчезли.

— По вакансиям Светлана Олеговна подтвердила, — начал Герман. — На период подбора перерасчет делаем по фактическому составу. Давайте ваш вариант.

Я показала, где сохраняла время для передачи, а где предлагала немного сдвинуть отдельные выходы. Объясняла спокойно, с примерами из прошедшей недели. Он не перебивал, только попросил один лист придвинуть ближе.

— Здесь я согласна с Варварой Михайловной, — сказала Оксана Павловна. — Если пересечение убрать, мы получим те же минуты после окончания смены, только каждый раз будем выяснять, почему человек задержался.

— Оставляем в расчете, — ответил Герман. — Но порядок передачи все равно посмотрим. У нас одна сестра рассказывает по записям, другая пересказывает всю ночь с начала. Это можно упорядочить без потери важного.

— Можно, — согласилась я. — Я и не защищаю длинные рассказы. Я защищаю возможность задать вопрос и получить ответ, пока предыдущая смена еще здесь.

Он сделал пометку. Я почувствовала, что плечи постепенно опускаются. Последние десять минут я, оказывается, сидела так, будто ожидала удара сверху.

Со вторым предложением оказалось сложнее.

Я хотела на самые загруженные часы выделять сестру, которая не была бы постоянно закреплена за одним постом. Чтобы могла подхватить поступление, помочь с подготовкой и дать остальным спокойно закончить начатое. По отдельным дням у меня все сходилось.

Герман перелистнул на следующую неделю.

— А здесь за счет кого?

— Здесь можно поменять два выхода.

— Тогда дальше появляется пустое место.

Я посмотрела. Пустое место действительно появлялось. Я закрыла его дополнительным выходом, который еще никто не согласовал.

Оксана Павловна пододвинула мне лист.

— Варя, идею я поддерживаю. Но сейчас это будет отдельный человек на бумаге и еще одна обязанность у той, кто уже работает. Сначала закрываем вакансии.

Я провела пальцем по своей пометке. Вчерашний спор неприятно вернулся другой стороной.

— На всей неделе не получается, — признала я. — На трех днях получается.

— Тогда оставим как вариант для этих дней, если люди подтвердят, — сказал Герман. — Постоянную схему не вводим. Вернемся, когда состав будет полным.

Мне хотелось сказать, что до полного состава мы можем ждать бесконечно. Но он не отмахивался. Перед ним лежал тот же расчет, на который я сама ссылалась накануне.

— Хорошо. Только давайте запишем, к чему возвращаемся. Чтобы предложение не исчезло вместе с этой папкой.

Он повернул к нам свой лист. Последней строкой уже было написано: «Поддержка в часы нагрузки. После заполнения ставок».

Я кивнула.

Дальше мы обсуждали, как собирать обратную связь во время пробного периода. Не впечатления в конце месяца, а короткие конкретные записи: где задержались, чего не хватило, что пришлось переносить. Оксана Павловна сразу убрала из предложенной формы половину лишних граф.

— Им еще работать надо, — сказала она. — Не превращаем наблюдение в новую причину задерживаться.

Герман рассмеялся. Впервые я услышала его смех без оговорок и сдержанности. Низкий, короткий, очень обычный.

— Справедливо. Оставим четыре пункта.

Мы вышли из кабинета почти через час. В коридоре Оксана Павловна остановилась.

— Сегодня было лучше.

— График?

— Разговор. График посмотрим в работе.

Я прижала папку к боку.

— Мою вторую идею все равно отложили.

— Потому что вы сами видели дырку. Это нормально. Вас не обязаны поддерживать во всем, чтобы уважать.

Я знала. Умом знала давно. Но каждый раз, когда отказывали в том, над чем я просидела вечер, первой реагировала совсем другая часть меня.

На следующее утро Герман пришел к половине восьмого. Встал у поста так, чтобы не мешать, и убрал телефон. Смотрел, как смена передавала работу следующей, изредка делая пометки.

Один вопрос задал уже после, когда сестры разошлись.

— Вот на уточнение назначения вы потратили почти пять минут. Такое бывает часто?

— Бывает. Сегодня хотя бы сразу дозвонились врачу.

Он записал это у себя. А я поймала себя на желании оправдаться за каждую минуту и остановилась. За этим он и пришел: увидеть, что происходило на самом деле.

Вечером его машина стояла точно за белой полосой. Чтобы вынести ведро, мне больше не пришлось никому звонить.

* * *

К четвергу я научилась различать по звуку, когда по крыше ходили, когда что-то откручивали, а когда рабочие просто перекладывали инструмент. Никакой практической пользы это знание не принесло. Зато дома стало трудно читать даже сообщения.

На работе я попросила бригадира прислать фотографии участка у трубы, который мы отдельно обсуждали. Он прислал три. На двух были видны его ботинки, на третьей — кусок крыши с такого расстояния, что я не могла понять, тот ли это участок вообще.

Вечером я стояла у лестницы, увеличивая снимок двумя пальцами. Бригадир уже уехал, оставив обещание завтра показать все до того, как закроют верхним материалом.

— Не сходится? — спросил Герман.

Я не заметила, как он подошел. На рукаве у него висел пиджак, в другой руке была сумка из клиники.

— Не видно. Мы договорились фотографировать этапы. Получила вот.

Я развернула экран. Он посмотрел.

— Я завтра могу вернуться раньше. Если приемка этого участка днем, побуду с ними.

— Зачем?

Он чуть отстранился.

— Чтобы показали до завершения работы.

— Я сама договорилась, что мне покажут. Мне не нужен мужчина, который будет разговаривать с рабочими вместо меня.

Фраза вышла резче, чем требовалось. Даже после вчерашнего полезного разговора во мне сохранился удивительный запас мгновенной обороны.

Герман молча посмотрел на телефон в моей руке.

— Я не собирался разговаривать вместо вас. Предложил свое присутствие, потому что буду дома раньше. Если не нужно, хорошо.

Я почувствовала, как лицо неприятно нагревается.

— Вы все равно в крышах разбираетесь не больше меня.

— Скорее всего. Поэтому оценивать качество работ не предлагал.

Он поправил пиджак на руке и повернулся к лестнице. Я могла закончить на этом. Могла остаться довольной тем, как решительно отстояла независимость от человека, который только что предложил подождать строителей.

— Герман Андреевич.

Он остановился.

— Мне мама накануне тоже предложила позвать мужчину. Проверить, не обманывают ли меня. Я, кажется, ответила сразу вам обоим.

— Бывает.

Он не воспользовался возможностью сказать, что мне следует быть мягче. Даже не улыбнулся так, как обычно улыбались люди, уверенные в своей победе.

— Какая помощь вам действительно нужна? — спросил он.

Я посмотрела на расписание завтрашнего дня. До трех уйти из клиники не получалось. Бригадир обещал показать участок после обеда, но «после обеда» у нас с ним означало совершенно разное время.

— Позвоните мне, когда они начнут закрывать этот участок. Просто скажите, что я просила сначала прислать нормальные фотографии. Больше ничего. Я сама с ним поговорю.

— Хорошо. Во сколько вы будете доступны?

— После часа могу ответить. Если не возьму, напишите. И не надо спорить с ними, если начнут объяснять, что все уже сняли.

— Я понял задачу.

Теперь он все-таки улыбнулся. Мне пришлось улыбнуться в ответ.

— Я слишком подробно?

— Достаточно, чтобы потом не выяснять, кого я заменял на переговорах.

На следующий день он позвонил в час двадцать.

— Они подготовили участок. Бригадир сейчас пришлет вам видео. Ждут ответа.

И все. Ни оценки, ни «я посмотрел, нормально», ни договоренности, которую мне оставалось только оплатить.

Я посмотрела видео, задала вопросы, попросила приблизить два места. Бригадир ответил, показал, что относилось к старой части, а что они уже заменили. Мы согласовали продолжение. На этом история закончилась.

Герману я написала: «Спасибо. Все посмотрела».

Он ответил: «Хорошо».

Я еще несколько секунд смотрела на короткое сообщение. Странно было чувствовать такое облегчение от помощи, после которой мне не выставили даже маленького счета в виде совета.

Вечером я принесла наверх забытую карточку с номером счетчика. При заселении отложила ее у себя и так и не отдала. Герман открыл дверь с кухонным полотенцем через плечо.

Из квартиры пахло чесноком и чем-то жареным.

— У вас все в порядке с плитой? — спросила я.

Он посмотрел на меня с явным интересом.

— Да. А должно быть не в порядке?

— Нет. Просто вы готовите.

Я замолчала, услышав собственную фразу.

— Уже много лет, — сказал он. — Без серьезных последствий.

— Я сейчас уйду, пока не спросила, умеете ли вы включать стиральную машину.

— Карточку оставьте. С ней я еще не разобрался.

Я протянула ему бумажку. Он взял ее и спросил, не закончились ли работы на сегодня. Я ответила, что закончились. Во дворе впервые за несколько дней стало тихо.

* * *

Позже я сидела на террасе с чаем и пыталась прочитать одну страницу. Из-за ремонта вокруг дома было столько чужого движения, что тишина казалась подозрительной. Я все время поднимала голову: не забыл ли кто-нибудь закрыть ворота, не осталось ли что-то на дорожке.

Герман вышел вынести мусор. Возвращаясь, остановился у края террасы.

— Вы успели поужинать?

— Да. А вы?

— Тоже. С плитой мы договорились.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Я поняла, что вопрос был глупый.

— Он был неожиданный. Мне стало любопытно, как, по-вашему, я питался до приезда сюда.

— В клинике. В ресторанах. У вас могло не быть времени.

— В ресторанах я иногда ем. Но каждый вечер объяснять незнакомому человеку, что я хочу на ужин, утомительно. Самому проще.

Он говорил без желания произвести впечатление. Обычная привычка взрослого человека. Я почему-то вспомнила, как долго считала привычкой взрослого мужчины ждать, пока ему все поставят на стол.

— Хотите чаю? — спросила я. — У меня еще горячий.

— Если я не мешаю читать.

Я посмотрела на открытую книгу. Страницу я не переворачивала уже минут десять.

— Сейчас нет. Садитесь.

Он сел на стул напротив. Я принесла вторую чашку, отодвинула горшок с растением и положила книгу на край стола.

— Почему вы выбрали дом? — спросила я. — Квартиру в центре было бы удобнее снять. У нас до приличного магазина пешком идти прилично.

— Вы только что отговорили меня от похода в магазин одной фразой.

— Там везде прилично, но далеко.

Он улыбнулся.

— Я смотрел несколько вариантов. Здесь близко до работы и тихо. Мне не нужны соседи за стеной спальни. Полгода поживу, пойму город, выберу постоянное жилье.

— А потом найдете район еще тише?

— Потом пойму, что для меня удобно. Я видел только фотографии и карту. И мне понравились окна в сад.

Я невольно посмотрела наверх. В окне кухни горел свет. Раньше я включала его только во время уборки, а теперь там стояла чужая кружка и что-то сохло на полотенце.

— На фотографиях крыша не стучала, — заметила я.

— Меня предупредили. Это временно.

— А по субботам у соседей иногда собираются внуки. И весной все косят траву, каждый по своему расписанию.

— Варвара Михайловна, я снял жилье в городе. Не требую полной тишины в радиусе километра.

— Я просто уточняю ожидания.

Он поставил чашку.

— Тогда уточним еще одно. Иногда я возвращаюсь поздно. Иногда не хочу ни с кем разговаривать. Это не значит, что что-то случилось или я недоволен жильем.

Я поняла намек не сразу. Потом вспомнила, как вчера спросила из окна, все ли нормально, потому что он прошел прямо наверх.

— Я не собиралась вас контролировать.

— Знаю. Но у вас очень внимательный дом.

Я засмеялась. Сначала тихо, потом уже по-настоящему.

— Это вы еще с мамой не знакомы.

— Начинаю ценить отдельный вход еще больше.

Он сказал это так спокойно, что я не смогла обидеться. Да и за что было обижаться? Я сдала человеку квартиру, а за несколько дней успела проверить, умеет ли он готовить, почему прошел мимо и доволен ли тишиной.

— Хорошо, — сказала я. — Если что-то случится, скажете сами. А я постараюсь не выглядывать на каждый звук.

— Договорились.

Мы допили чай. Он спросил про книгу, которую я отодвинула. Я рассказала, почему дочитывала ее из упрямства: героиня уже третью главу собиралась поговорить с сестрой, но каждый раз находилось срочное препятствие. Сначала звонок, потом дождь, потом внезапно приехавший сосед.

— Соседа могу понять, — сказал Герман. — Он всегда некстати.

— Особенно если с чемоданом.

Он поднял чашку, словно признавая поражение.

Потом рассказал о книжке, которую возил с собой второй месяц. Я ожидала профессиональное руководство, а оказалось — воспоминания путешественника о поездке по маленьким северным городам. Герман читал перед сном по несколько страниц и постоянно засыпал на одном и том же месте.

— Может, дело не в усталости, — предположила я.

— Я еще надеюсь, что они доедут.

Он поднялся первым. Отнес чашку к двери, поблагодарил за чай и ушел наверх. Я не стала спрашивать, не нужно ли ему что-нибудь еще.

На террасе осталось достаточно времени для моей книги. Я прочитала две страницы и вдруг поняла, что уже не раздражалась на героиню. Возможно, ей действительно было трудно начать разговор.

* * *

В воскресенье бригадир приехал к десяти. К этому времени я уже успела выпить кофе, найти папку с документами и пожалеть, что накануне задержалась у Юли.

В настольной игре мне досталась роль человека, которому никто не верил. Я возмущалась, доказывала свою правоту и в итоге проиграла с таким шумом, что домой вернулась охрипшая. Подруга на прощание сказала, что мне полезно иногда спорить там, где от результата не зависело расписание отделения.

С этим было трудно не согласиться.

Теперь я стояла во дворе и смотрела на последнюю лестницу, которую рабочие собирались уносить. Крыша была закончена. Не обещана к концу недели, не почти сделана, а именно закончена. Со двора вывезли остатки материалов, вокруг дома собрали обрезки, дорожка снова стала дорожкой.

Мы прошли по списку. Бригадир показывал фотографии, объяснял, что сделали, где находились узлы, которые мы обсуждали отдельно. Я задавала вопросы. Некоторые — повторно, потому что за неделю успела забыть объяснения среди рабочих звонков.

Он не радовался повторениям, но отвечал.

— Вы только эти снимки сохраните отдельно, — сказал он. — А то потом в переписке искать будете.

— Уже сохранила.

Я открыла папку в телефоне. Все этапы были на месте, включая пятничное видео. Мы сверили расчет, я перевела остаток суммы и дождалась подтверждения.

Когда грузовик уехал, во дворе сделалось неожиданно просторно.

Я закрыла ворота, вернулась к дому и некоторое время просто стояла, запрокинув голову. Темная ровная линия крыши отделяла мой дом от неба. Никакой романтики. Просто над спальней больше не требовалось при первом сильном дожде прислушиваться, не капало ли.

Герман вышел на площадку с кружкой.

— Приняли?

— Приняла.

— Поздравляю.

Я рассмеялась.

— Вы не представляете, насколько это подходящее слово.

— По выражению лица догадываюсь.

Я стояла в старых джинсах и рубашке, которую берегла для садовых работ. На колене засохла земля. Волосы вылезли из заколки. И мне было так хорошо, что даже это внезапное чужое внимание ничего не испортило.

— Сегодня можно наконец нормально поужинать на улице, — сказала я. — Без разговоров о том, что еще не привезли.

— У вас есть планы?

Вопрос прозвучал обычно, но я почему-то сразу посмотрела на него внимательнее.

— На ужин? Запечь овощи. И посидеть. А что?

— У меня рыба. Можно объединить планы, если вы не собирались провести вечер одна.

Я могла сказать, что собиралась. Мне нравились мои отдельные вечера, и я только-только научилась не считать их неудачей. Но сегодня мне хотелось, чтобы кто-нибудь еще посидел в этом доме и заметил, как он снова стал тихим.

— Давайте, — согласилась я. — Часов в шесть?

— В шесть. Рыбу не испортит компания овощей?

— Овощи очень общительные.

Он кивнул с серьезным видом и скрылся в квартире.

Я вернулась на свою кухню. Достала из холодильника то, что собиралась готовить в любом случае. Потом добавила еще одну картофелину. Потом перестала делать вид, что размер порции сам по себе что-то обо мне выдавал.

Весь день я занималась обычными вещами. Поставила стирку, протерла пол на террасе, позвонила маме. Она спросила, доволен ли жилец ремонтом.

— Довольна я, — ответила я. — Он крышу не оплачивал.

— Я не про деньги. Все-таки шумели у него над головой.

— Его предупредили. Все нормально.

Мама перешла к своему будущему дню рождения. Хотела отметить дома, потом вспомнила, что у нее маленький стол. Я предложила мой. Мы договорились вернуться к меню позже, и я повесила трубку без обычного ощущения, что взяла на себя еще одну обязанность. Мамин праздник мне тоже хотелось устроить.

Ближе к шести я переоделась. Не в зеленое платье — выбрала широкие брюки и мягкую блузку. Потом поймала себя на том, что оправдывалась даже перед зеркалом: мне просто не хотелось сидеть за ужином в садовой рубашке.

Я оставила зеркало в покое и вынесла тарелки.

Герман спустился ровно в шесть с закрытой формой в руках. Следом принес салатник и хлеб. Я указала, куда поставить горячее, и пошла за приборами.

— Не нужно носить все сразу, — сказал он. — Что еще осталось?

— Стаканы на кухне, слева от раковины. И вода.

Он дождался моего жеста в сторону открытой двери и вошел. Я услышала, как осторожно открылась дверца шкафа. Ни одного вопроса о том, где находилось то, что я только что назвала.