Портрет вечности

Павел Хин

Портрет вечности

Глава 1

Глава 1. Морозные узоры смерти

Челябинск. Февраль 1964-го.

Рассвет в таком городе, в такое время года – понятие условное. Это не яркая вспышка света, а медленное, неохотное выцветание ночи в грязновато-свинцовый сумрак. Воздух, холодный и густой, как жидкое стекло, обжигал легкие при каждом вдохе. Столбик термометра застыл на отметке минус пятнадцать, и эта температура казалась не просто цифрой, а физической субстанцией, пронизывающей всё насквозь – кирпичные стены, железные крыши, самые мысли. Мороз сковал город в безмолвный, неподвижный крик.

Старый проходной двор, зажатый между тремя однотипными трехэтажками, обычно был безлюден и пуст. Место, куда выходят черные ходы и где хранятся дровяные сараи, не предназначено для глаз посторонних. Но сейчас оно было живо, неестественно и тревожно живо. Молчаливое движение темных фигур, призрачные клубы пара изо рта, резкие лучи карманных фонарей, выхватывающие из тьмы облупленную штукатурку и сугробы, утоптанные до грязного наста. Стояли, белея инеем на крышах, две «Волги» ГАЗ-21, солидные и тяжелые, и два более легковесных, юрких «Москвича-408» с опознавательными знаками милиции. Их фары были погашены, казалось, сама обстановка требовала тишины и тайны.

В центре этого мерзлого каменного мешка, на утоптанном снегу, лежало То, ради чего всё здесь собралось. Фигура в синем спортивном костюме с кричаще-белыми, неестественно яркими в утренних сумерках лампасами. Поза была нелепой, скорченной, будто человека сразила внезапная, неведомая боль. Но ужас заключался не в позе.

Лицо и руки, выставленные напоказ жестокой иронией смерти, были ужасающе сморщены. Кожа, желтовато-белая, как старый пергамент, плотно обтягивала череп, сведя черты до неузнаваемой маски. Веки втянулись, обнажая щелевидные прорези, губы оттянулись в оскале, обнажая зубы в оскале, который казался не криком, а вечным, застывшим смехом над бренностью плоти. Руки, больше похожие на лапы мумии, с длинными скрюченными пальцами, были скрещены на груди в какой-то непроизвольной последней попытке защиты. Этот человек выглядел так, будто его вынули из заброшенной гробницы, где он пролежал сто лет, а не подбросили в челябинский двор холодной февральской ночью.

Рядом с телом, опустившись на одно колено, работал эксперт-криминалист Туркин Сергей Анатольевич. Высокий, плотно сбитый, в ушанке и длинной дубленке, он своими осторожными, точными движениями напоминал хирурга в морозном амфитеатре. Короткая стрижка под машинку лишь подчеркивала строгие, четкие черты его лица, сосредоточенного и невозмутимого. Он что-то аккуратно подцеплял пинцетом и клал в стеклянную пробирку.

Неподалеку, прислонившись спиной к холодному кирпичу стены, стоял начальник следственного отдела КГБ капитан Маркин Василий Кузьмич. Он не курил, лишь скрестил руки на груди, и его пронзительный, тяжелый взгляд, казалось, впитывал каждую деталь: положение трупа, выражение лиц оперативников, игру теней в углах двора. В свои сорок пять он был крепок и подтянут, как будто только что сошел с парадного строя. Черные, с легкой проседью у висков волосы были коротко и аккуратно подстрижены. Лицо, скуластое, с твердым подбородком и умными, цепкими глазами, хранило отпечаток не столько усталости, сколько глубокой, сосредоточенной мысли. На нем была офицерская шинель, но сидела она на нем с таким видом, будто он всегда готов к смотру. На работе о нем говорили с уважением, порой переходящим в опаску: Маркин был из тех, кого не проведешь и кто не знает слова «не могу».

Туркин поднялся, его колено хрустнуло от холода и неудобной позы. Он подошел к Маркину, достал из-под полы шинели портсигар.

– Ну что, Василий Кузьмич, – выдохнул он, и пар от его дыхания окутал его лицо на мгновение. – Предварительно – третья жертва. Всё то же самое. Тот же… феномен. Я почти не сомневаюсь, экспертиза подтвердит.

Маркин медленно кивнул, его взгляд не отрывался от сморщенной маски лица покойного.

–Да-а… – протянул он задумчиво. – И я думаю, возраст тоже подтвердится. Что это не старик, как выглядит, а молодой парень. Лет двадцати пяти – тридцати. Как и в прошлый раз.

Он помолчал, давая словам повиснуть в морозном воздухе. Потом перевел взгляд на Туркина.

–Как ты думаешь, Сергей? Может, уже пора бить в колокола посерьезнее? Обратиться к знающим людям. Химикам, биологам. Может, всё-таки биологическое оружие? Какая-то химия… или радиация? Маньяк-то у нас, выходит, не обычный. Со средствами.

Туркин затянулся, щурясь от дыма.

–Вскрытие, как и в тот раз, навряд ли что-то покажет. Ни внутренних повреждений, ни признаков борьбы, ни ядов стандартных. Организм… просто высох. Мгновенно. Как будто из него выкачали всю влагу. Все соки. Технология, Василий. Незнакомая технология.

– Я свяжусь с профильным институтом, – решительно сказал Маркин, отталкиваясь от стены. – Может, там мне хоть как-то пояснят, как человеческое тело можно превратить в… в этот гербарий за считанные минуты. По последнему заключению – резчайшая, почти моментальная дегидратация. Словно его положили под солнце Сахары на месяц, а не бросили в уральскую зиму.

Они еще некоторое время постояли молча, наблюдая, как оперативники, осторожно, с отвращением, прячущимся под маской профессиональной бесстрастности, упаковывают иссохшие останки в черный, неуклюжий мешок. Мороз, казалось, делал свое дело еще быстрее, спеша законсервировать улики, превратить их в хрупкие, ледяные артефакты.

-–

Следственное управление встретило их привычным гулом телефонов, стуком пишущих машинок и запахом дешевого табака, вперемешку с ароматом свежезаваренного чая. После леденящего двора здесь было почти жарко. Маркин, скинув шинель в своем кабинете, только собрался налить себе крепкого чаю из термоса, как в дверь постучали.

– Войдите.

Дверь открылась, и на пороге возникла фигура его прямого начальника, заместителя начальника управления подполковника Завойского Николая Петровича. Мужчина лет шестидесяти, с уставшим, обвисшим лицом и седыми, аккуратно зачесанными волосами. Он был из тех, кто прошел войну, восстанавливал страну и теперь с тихим, почти физическим облегчением считал месяцы до заслуженной пенсии. Его карьера была предсказуема и близилась к логическому, спокойному финалу. До сегодняшнего дня.

– Василий Кузьмич, зайдите на минуту, – произнес Завойский, и в его голосе Маркин уловил непривычные ноты – не командные, а скорее озабоченные, почти тревожные.

Кабинет Завойского был просторнее, пахло дорогим, по номенклатурным меркам, табаком и старым деревом письменного стола. Подполковник прошел за свой стол, но не сел, а взял в руки тяжелую пепельницу из дымчатого стекла, повертел ее в руках.

– Садись, Василий, – сказал он, опускаясь в кресло наконец.

Маркин сел напротив, чувствуя, как в воздухе сгущается нечто важное.

– Только что с того места? – спросил Завойский, глядя куда-то мимо него, в стену.

–Только что, товарищ подполковник. Третий. Картина идентичная.

Завойский тяжело вздохнул.

–Так вот, Маркин. Расследование этого дела… тебе его поручили. Официально – оно в производстве нашего отдела. Но неофициально… – он помедлил, подбирая слова. – На него указано с самого «верха». Понимаешь? С самого.

Он посмотрел на Маркина прямо, и в его усталых глазах вспыхнул отблеск того старого, стального огня, который, должно быть, горел в них в сороковые годы под Сталинградом.

–Это не просто ряд загадочных смертей. Это вопрос государственной безопасности. Высшего приоритета. В руках этого неведомого маньяка, группы или… кого бы то ни было, находится не просто орудие убийства. Находится технология. Возможно, оружие массового поражения, принцип действия которого нам неизвестен. Представь, что будет, если эта штука получит распространение? Если ее применят не в челябинских дворах, а где-нибудь еще, с большим размахом?

Завойский отложил пепельницу и сложил руки на столе.

–Тебе доверяют, Василий. Но доверяют с полной ответственностью. Это тот случай, когда провал не просто ставит крест на деле. Он ставит крест на карьере. Понимаешь? В органах тебе после этого делать будет нечего. Вообще.

Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Где-то за стенами гудел обычный рабочий день, но здесь, в этих четырех стенах, время словно остановилось. Маркин сидел неподвижно, глядя в лицо своего начальника. Он все понимал. Понимал и то, что «указание сверху» – это не просто пожелание, это приказ. И то, что слова о конце карьеры – не угроза, а констатация сурового факта.

Он медленно кивнул.

–Понял, товарищ подполковник. Я делаю всё, что в моих силах.

– Силы твои известны, – сухо парировал Завойский. – Сделай так, чтобы их хватило. И чтобы это исчезло. Навсегда.

Маркин вышел из кабинета. Чай в его собственном кабинете уже остыл. Он подошел к окну, глядя на серые, заснеженные крыши Челябинска. Город спал, не подозревая, что в его утробе завелась чума, невидимая и страшная. И теперь он, Василий Маркин, должен был стать хирургом, который должен ее вырезать, не зная ни ее природы, ни того, где таится следующий очаг заражения. Он чувствовал на своих плечах не просто тяжесть звезд на погонах капитана. Он чувствовал тяжесть всего этого спящего, ничего не ведающего города. И эта тяжесть была холоднее февральского утра.

Глава 2

Глава 2. Домашний очаг и чужие тайны

После леденящего душу двора и давящего кабинета Завойского собственная квартира на окраине Челябинска показалась Василию Кузьмичу не просто укрытием, а своего рода ковчегом, плывущим в ледяном океане ночи. Небольшая, в три комнаты, она вся была наполнена теплом, пахнущим щами, воском от паркета и каким-то особым, родным уютом, который не купишь и не создашь по приказу. Этот уют создавался годами, и главным его создателем была его жена, Марья Петровна.

Встретила она его, как всегда, тихой улыбкой у порога. Светлые, некогда густые волосы, теперь поредевшие и тусклые из-за болезни, были аккуратно убраны. Лицо, сохранившее следы былой красоты, было худым и прозрачным, как фарфор, с синеватыми тенями под глазами. Ремиссия – слово, которое они произносили с опаской, как дар, который могут в любой момент отнять. Врачи не давали хороших прогнозов, и эта тень висела над семьей, неслышным, но постоянным аккомпанементом к их жизни. Она работала в городской библиотеке, и в последнее время даже эта, казалось бы, спокойная работа давалась ей с трудом. Каждый день был для нее маленькой победой, и Василий видел эти победы в ее усталой, но не сломленной осанке.

– Садись, Василий, ужинать будем, – сказала она, помогая ему снять китель. Ее пальцы были холодными и тонкими, как прутики.

Из своей комнаты выскочил Андрей. Пятнадцать лет – возраст, когда мальчик уже почти мужчина, но еще не утратил детской непосредственности. Высокий, поджарый, с темными, как у отца, волосами и таким же цепким, живым взглядом. Увидев отца, его лицо озарилось безграничным обожанием и гордостью. Для Андрея капитан КГБ Маркин был не просто отцом; он был воплощением долга, чести и силы, эталоном, на который он хотел равняться.

– Пап, привет! – бросился он к нему, стараясь по-взрослому сдержать эмоции и не обнять его при встрече, как маленького.

– Здорово, орёл, – Василий положил руку на его плечо, сжимая его с отеческой силой. Эта близкость с сыном была для него отдушиной, островком простой, понятной правды в мире служебных секретов и лжи.

Сели за стол. Простой, но сытный ужин – щи, картошка с котлетой, соленые огурцы. Чай в большом никелированном чайнике с подстаканниками. Ритуал, повторяющийся изо дня в день, но сегодня он был особенно ценен для Василия.

– Ну, как день? – спросил он, обводя взглядом обоих.

Марья Петровна рассказала о библиотеке, о новых поступлениях, о капризной печке, которая то и дело гасла. Говорила она ровно, но Василий видел, как ей приходится делать паузы, чтобы перевести дух. Его сердце сжималось от щемящей жалости и любви.

Андрей, оживившись, принялся за свое.

–А у нас в классе новенькая! – объявил он, и по его загоревшемуся взгляду было ясно, что тема эта его сильно занимает. – Анна. Говорят, «очень красивая».

– «Говорят»? – улыбнулся Василий. – Сам-то не видел?

– Нет, она пока не появлялась. Болеет, что ли. А информация от Сашки. Ты знаешь, его мать – завуч наша. Так вот, он мельком в ее кабинете фотографию видел. В документах, наверное.

– И что же в этой фотографии такого особенного? – вступила в разговор Марья, подливая мужу чай.

– Да Сашка говорит, что… ну, очень. И родом она из ГДР. Из семьи военного. Мать – немка, а отец – наш, русский, офицер.

Василий отложил вилку и посмотрел на сына с неподдельным, живым интересом. Служба научила его видеть в любом факте – потенциал, в любой биографии – историю.

–Из ГДР? – переспросил он. – Отец военный… Значит, воспитание строгое, дисциплина. Девочка наверняка серьезная, собранная. Не то что некоторые… – он многозначительно хмыкнул. – Вот какая невеста тебе нужна, Андрюха! – со смехом закончил он, подмигнув сыну.

Все они поняли, о ком речь. За Андреем в школе уже второй год «бегала», как он сам выражался, девочка Галя. Рыжая, веснушчатая, живая и добрая. Она постоянно пыталась привлечь его внимание: то записку подбросит, то яблоко из дома принесет. Но душа Андрея к ней не лежала. И дело было не только в том, что она была ему неинтересна. Василий, зная о ее ухаживаниях, однажды, мимоходом, спросил: «А что за семья у этой Гали?» Выяснилось, что отец ее – отпетый асоциальный тип, мелкий воришка, нигде подолгу не работавший, вечно находящийся на плохом счету у участкового. И хоть сам Василий понимал, что девочка не отвечает за отца, его сердце, сердце офицера и чекиста, не могло принять даже гипотетическую возможность такой связи для сына. Галя была для него символом того болота, от которого он всеми силами старался оградить свою семью. И в его шутке про «невесту» сквозь смех проглядывало твердое, отцовское одобрение «правильного» выбора.

– Пап, ну что ты! – смутился Андрей, покраснев. – Я ее даже в глаза не видел.

– Увидишь, – по-доброму отрезал отец. – Главное – присмотрись. Девушка из хорошей, армейской семьи – это всегда показатель.

После ужина Марья пошла мыть посуду, а Василий с Андреем остались за столом. Между ними существовала редкая, почти дружеская связь. Василий, выросший без отца, стремился быть для сына всем – и родителем, и наставником, и доверенным лицом. Он знал, что может говорить с ним начистоту, и сын его не подведет. Это было категорическим нарушением всех инструкций, смертельным грехом с точки зрения его работы. Но для Василия это был способ оставаться живым человеком, а не просто винтиком в системе. И способ готовить себе смену.

– Ну что, сынок, – тихо спросил Василий, отодвинув тарелку. – Задание для будущего следователя есть. Сложное.

Андрей насторожился, его глаза загорелись серьезным, взрослым огнем.

–Какое, пап?

– Представь: находят человека. Молодого, здорового. А выглядит он так, будто пролежал в гробу сто лет. Весь высохший, кожа – как пергамент. И таких уже несколько. Ни следов борьбы, ни яда. Ничего.

Андрей слушал, затаив дыхание. В его воображении уже рисовались картины, достойные приключенческого романа.

–Как? Что с ним сделали?

– Вот в том-то и вопрос. Явно не маньяк в обычном понимании. Какая-то технология. Оружие. – Василий помолчал, глядя на запотевшее окно, за которым гудела февральская ночь. – Начальство говорит, что от решения этого дела зависит… многое. Очень многое.

Он не стал пугать сына подробностями разговора с Завойским. Но Андрей, с его юной, но уже острой восприимчивостью, почувствовал тяжесть, лежащую на отце.

–Ты найдешь, пап. Я знаю.

Эти простые слова, сказанные с безоговорочной верой, стали для Василия лучшим лекарством отдневного кошмара. Он потрепал сына по стриженой голове.

–Конечно, найду. А пока – урок на завтра сделал? Физику подтянуть надо.

Разговор перешел на школьные дела, но тень загадочных смертей и новая девочка из ГДР остались в воздухе, смешавшись в причудливый клубок домашних и государственных тайн. Позже, когда Андрей ушел к себе заниматься, а Марья прилегла отдохнуть, Василий остался один в тишине кухни. Он стоял у окна, глядя на темные квадраты окон соседней пятиэтажки. В голове его сталкивались образы: сморщенное лицо в снегу, усталые глаза жены, восторженное лицо сына и призрачный образ незнакомой девочки из Германии, чье появление в их жизни казалось таким случайным. Но капитан Маркин уже давно перестал верить в случайности. Он верил в причинно-следственные связи. И теперь ему предстояло найти нить, которая связывала все это воедино.

Глава 3

Глава 3. Протоколы и призраки

Кабинет капитана Маркина в семь утра напоминал муравейник, замерший в преддверии бури. Воздух был густым от запаха старой бумаги, махорочного дыма и крепкого, как смола, чая, который Василий Кузьмич заваривал в эмалированном чайнике, едва переступив порог. Он пришел на час раньше положенного, чтобы в тишине, без телефонных звонков и суеты, еще раз пропустить через себя все детали дела, которое уже окрестили в узких кругах «делом мумий».

В комнате находились трое его самых проверенных сотрудников, сформировавших костяк следственной группы. У окна, куря папиросу «Беломорканал», стоял Зуев Антон – коренастый, с бычьей шеей и цепкими, маленькими глазами, в которых читалась недюжинная физическая сила и упрямство. Его напарник, Зимин Александр, более стройный и аристократичный на вид, с тонкими пальцами пианиста, разбирал на столе карту Челябинска, отмечая красными флажками места обнаружения тел. Оба чуть за тридцать, оба прошли горнило сложных операций, и на работе их за глаза называли «группа З-З» – «Зуев-Зимин», или, для краткости, «Зезе». Их надежность не вызывала сомнений.

За третьим столом, заваленным технической литературой и отчетами, сидел Федор. Ему было лет двадцать восемь, и он был полной противоположностью двум другим. Худощавый, в очках с толстыми линзами, он казался рассеянным и где-то даже не от мира сего. Но Василий ценил его выше многих. Федор обладал энциклопедическими знаниями, особенно в области физики, химии и новейших технических разработок, а его ум генерировал версии и решения с такой скоростью и нестандартностью, что порой повергал в ступор. Он был мозгом группы, ее техническим провидцем.

– Итак, коллеги, сверим часы, – начал Маркин, отодвинув пустую чашку. Его голос, хрипловатый от утренней усталости, прозвучал властно и четко. – У нас на руках три трупа. Все в Челябинске.

Он подошел к доске, на которой были приколоты фотографии жертв и краткие досье.

– Первая. Вербицкая Анна Николаевна. Обнаружена полгода назад на пустыре на южной окраине. Двадцать девять лет, учитель физкультуры в школе №81. Не замужем, вела активный образ жизни. Местные следователи завели дело, но из-за невозможности установить причину смерти и описать способ убийства, благополучно отправили его в архив. Спихнули, как горячую картошку.

Маркин перевел указку на следующую фотографию, где был запечатлен ужасающий контраст – молодое, полное сил лицо пловца и сморщенная маска, найденная в парке.

– Вторая. Гордец Виктор Геннадьевич. Две недели назад. Двадцать шесть лет, профессиональный пловец, кандидат в мастера спорта, участник региональных соревнований. Делал вечернюю пробежку в Центральном парке. Обнаружен дворником утром. Состояние… идентичное. После этого оба дела были изъяты из милиции и переданы нам. «И перекрестились», – с горькой иронией добавил Василий. – Вот с таким «подарком» мы и работаем.

Он ткнул указкой в третью, свежую фотографию.

–Вчерашний. Спивак Владислав Юрьевич. Двадцать шесть лет. Легкоатлет, бегун. Найден в том же состоянии. И все – в черте города.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием папиросы Зуева.

–Вывод напрашивается сам собой, – первым нарушил молчание Зимин, проводя рукой по карте. – Все жертвы – молодые люди, не старше тридцати, активно занимающиеся спортом. Профессионально или на любительском уровне.

– Да, – кивнул Маркин. – Учитель физкультуры, пловец, бегун. Прослеживается определенный тип. Отбор жертв не случайный. Свидетелей по первым двум делам нет. По вчерашнему – нужно опросить всех, кто живет в тех домах, кто мог что-то видеть или слышать ночью. Антон, Александр, это ваша задача. Группа «Зезе» выезжает на место. Обшарите все вокруг. Любая мелочь.

Зуев молча кивнул, потушил окурок и, взглянув на Зимина, двинулся к выходу. Через мгновение дверь за ними закрылась.

В кабинете остались Маркин и Федор. Молодой человек не отрывал взгляда от разложенных перед ним бумаг, его пальцы нервно барабанили по столу.

–Василий Кузьмич, а я принес ответ из Института экспериментальной биологии. Тот официальный запрос, что мы отправляли сразу после второго трупа.

Маркин насторожился. Он ждал этот ответ с особым нетерпением.

–И что там мудрецы говорят?

Федор взял два листа, испещренных машинописным текстом и синими печатями, и протянул их начальнику.

–Говорят они, по сути, что такого не может быть. Цитирую: «…подобная скорость и тотальность дегидратации живой биологической ткани, а тем более целого организма, на данный момент развития науки является невозможной. Технологии, позволяющей осуществить нечто подобное, не существует ни в СССР, ни в других известных научному сообществу странах».

Василий медленно прошелся глазами по тексту, лицо его стало каменным.

–Далее, – произнес он сдавленно.

– Даже если бы такая технология существовала, – продолжал Федор, – сам процесс, по их расчетам, занял бы многие часы, а скорее – дни. Организм не может высохнуть, как лист на горячей сковороде, за минуты. Вывод института… – Федор сделал паузу, – убийство было совершено в ином месте, где тело подверглось длительному воздействию, после чего его переместили на место обнаружения.

Маркин швырнул листы на стол. Они шуршаще упали на груду других документов.

–Чушь! – резко выкрикнул он. – Полная чушь! Ты видел эти лица, Федор? Это не результат многодневной сушки! Это… мгновение! Снимок! Как будто жизнь из них вытянули за одну секунду. А эти ученые… они просто списали с учебника то, что знают. А того, чего не знают, для них не существует.

Он тяжело прошелся по кабинету.

–Они не нашли следов транспортировки. Ни пыли, ни волокон, ни следов на снегу, которые указывали бы на то, что тело тащили. Все жертвы были обнаружены в позах, которые они могли принять именно в момент смерти – учительница, вероятно, шла, пловец бежал, вчерашний наш спортсмен, судя по всему, тоже. Их не подбрасывали, Федор. Их убивали на месте. На месте!

Федор снял очки и принялся методично протирать их платком.

–Я знаю, Василий Кузьмич. Их вывод не выдерживает критики. Но он ценен другим. Он подтверждает нашу основную гипотезу. Убийца использует не просто яд или орудие. Он использует принципиально новую, неизвестную науке технологию. Оружие, которое действует мгновенно и результат которого невозможно объяснить с точки зрения современной биологии.

– Оружие массового поражения, как и сказал Завойский, – мрачно заключил Маркин. – И оно уже здесь, в нашем городе. И мы не знаем, кто его держит в руках и кому он готовит участь стать четвертой «мумией».

Он снова подошел к доске, уставился на фотографии молодых, полных жизни людей.

–Почему спортсмены? Почему молодые? Что их связывает? Клуб? Секция? Диспансер? Место учебы? Нам нужна общая нить, Федор. Одна нить, потянув за которую, мы распутаем весь этот клубок.

Федор снова надел очки, и его взгляд стал острым, сфокусированным.

–Возможно, это не просто прихоть маньяка. Возможно, это… испытания. Кто-то испытывает свое оружие на самых сильных и здоровых объектах. Чтобы проверить его предельную эффективность.

Мысль была жуткой, но абсолютно логичной. Василий почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он посмотрел в окно, на просыпающийся город, где люди шли на работу, дети – в школу, где его собственный сын Андрей, увлекающийся спортом, жил своей обычной жизнью.

«Испытания». Слово повисло в воздухе, наполненное утром и чадным дымом, словно призрак новой, невиданной угрозы. И капитан Маркин понял, что они имеют дело не с человеком, а с явлением. И остановить явление было в сотни раз сложнее.