Над пропастью бомжи

— Какие два года?

— Обычные, — сказал Олег. — Двадцать четыре месяца.

Дима стоял на пороге и смотрел мимо них, в коридор. Коридор был его и не его. Стены другие, вешалка другая, на полу какая-то дорожка, которой он не покупал. И вдруг он увидел косяк кухонной двери.

— Косяк, — сказал Андрей. — Обычный деревянный косяк, крашенный белой краской. А на нём карандашом отметки роста. Снизу вверх, как ступеньки: «Ванька 3 года», «Ванька 4», «Ванька 5». Почерк его. Дима помнил, как стоял на коленях с линейкой, а сын подпрыгивал и пытался вытянуть шею, потому что очень хотел быть выше.

— Мы не закрашивали, — сказал Олег. Он проследил за его взглядом, и голос у него стал совсем другим. — Как-то рука не поднялась.

Дима кивнул. Потом сел на ступеньку лестничной клетки, прямо в куртке, с пакетом. Из пакета выкатилось яблоко и поскакало вниз по пролётам, как маленький красный свидетель.

Андрей потушил сигарету и тут же прикурил новую.

— Достаёт он телефон. А телефон тоже какой-то не такой. Корпус его, а всё остальное чужое. На заставке он и какая-то темноволосая женщина, оба смеются, сзади море. В контактах Катя записана как «Катя (бывшая)». Сын просто «Ваня». Последнее сообщение от Вани, две недели назад: «Пап, ты в субботу придёшь?» Он посмотрел на дату в углу экрана. И понял всё, но верить отказался, как отказываются верить в то, что тебе уже сказали.

— Страшно, — сказал Сергей.

— Это пока не страшно. Страшно будет дальше.

Он позвонил по единственному номеру, который телефон предложил сам: «Алина». Она ответила на втором гудке. «Дима! Господи, ты где? Три часа не берёшь трубку, я уже по больницам звоню». А он сказал: «Простите, а вы кто?» Она молчала так долго, что он услышал, как у неё в комнате тикают часы. «Не уходи оттуда, — сказала она наконец. — Просто сиди. Я приеду».

Андрей посмотрел в окно, где закрытая форточка ловила отражение лампы.

— Приехала через двадцать минут. Та самая, с заставки, в пальто поверх домашнего, с растрёпанными волосами. Присела перед ним на корточки и не стала ни обнимать, ни плакать. Спросила: «Дима, какое сегодня число?» Он назвал. Она назвала настоящее. Он смеялся минуту, а потом перестал.

Сергей встал, включил чайник и достал с полки две кружки. Андрей продолжил, будто так и надо.

— В больнице врач, усталый и добрый, с лицом, на котором висело больше чужих историй, чем на заборе объявлений, сказал: «Диссоциативная амнезия. На фоне длительного стресса». Алина спросила: «Он вспомнит?» Врач развёл руками: «Может, завтра. Может, никогда. Мозг иногда стирает то, что не может вынести. А иногда возвращает человека в самый безопасный момент, который у него есть». И посмотрел на Диму: «Куда вы шли, когда это случилось?» — «Домой», — сказал Дима.

Чайник щёлкнул. Сергей разлил кипяток по кружкам и поставил одну перед Андреем.

— Потом ему рассказали всё. Не сразу, по кусочкам, как кормят после голода. Что они с Катей два года назад начали ругаться: из-за денег, из-за мелочей, из-за того, что он приходил поздно, а она встречала молча. Что в какой-то момент он ушёл к Алине. Она работала с ним в одной конторе, всё это время была рядом, просто рядом, а потом перестала быть «просто». Что был развод, суды, делёж, ипотека, которую никто не мог тянуть один. Что Катя продала квартиру и уехала с Ванькой к матери. Что сына он видел раз в две недели. И что всё это время он ходил на работу, улыбался, говорил «нормально», выкладывал в соцсети шашлыки и море, и все вокруг думали, что он справился. Он сам так думал.

— И он справился?

— Вот в этом-то и вопрос. Врач потом объяснил: два года внутри копилось всё. Вина перед сыном, перед Катей, перед собой. Что он выбрал, а выбор, оказывается, не отменяет любви к тому, что оставил. Копилось молча, потому что некогда было: работа, платежи, улыбка. И когда напряжение дошло до предела, внутри лопнуло, как труба. И вода ушла туда, где было сухо. В вечер вторника, два года назад. Во двор, где горит жёлтый свет.

Он сделал глоток чая и поморщился: слишком горячо.

— Он не сошёл с ума. Он просто вернулся домой. Только дом за это время переехал.

Сергей молчал и вертел кружку.

— Алина везла его на машине к себе, то есть к ним. Он спросил: «Почему я ушёл?» Она ответила: «Не знаю. Ты мне так и не рассказал». Он спросил: «А ты счастлива?» Она долго смотрела на дорогу. «Я да. Но ты два года грустил, Дим. Очень аккуратно. Так, что никто не замечал. Ваня вчера спросил, когда ты перестанешь».

Андрей замолчал.

— Память не вернулась. Ни через день, ни через месяц. Он учил свою жизнь заново, как язык, на котором когда-то говорил. Смотрел фотографии, слушал рассказы, как чужое кино. Хорошее кино, кстати. Жаль, что он в нём не помнит ни слова. Единственное, что у него осталось, это тот вторник. Яблоки, зефир, красная лента на дереве и жёлтый свет на пятом этаже. И это было самое лучшее его воспоминание. И самое невыносимое. Потому что в нём всё ещё жили они.

Повисла тишина, в которой было слышно, как на плите остывает чайник.

— Складно, — сказал Сергей. — Складно придумал.

— Придумал.

— Складно. Когда не про себя.

Андрей ничего не ответил, только подвинул ему рюмку и налил.

— И что ты этим хотел сказать? — спросил Сергей.

— Что можно два года делать вид, что всё нормально. Улыбаться, платить, ставить лайки. Но счёт всё равно придёт. И заплатить придётся тем, что организм сам выберет, а не тем, чего тебе не жалко. Хочешь не потерять два года, проживай их по дороге. Говори. Реви. Напиши кому-нибудь хоть раз, что тебе хреново.

— А если некому?

Андрей посмотрел на него и выпил, не чокаясь.

— Вот потому и страшно, — сказал он. — Твоя очередь.