Каменная песня Урала

Перед ним, в трёх шагах, в пространстве, где секунду назад была пустота, возникло марево. Сначала просто дрожание воздуха, как над раскалёнными камнями. Потом оно сгустилось в силуэт. Огромный, крупнее любого лесного волка, полупрозрачный контур зверя. Он стоял, не двигаясь, и смотрел на Айтугана горящими углями глаз, в которых не было злобы, но была бездна древнего, нечеловеческого знания. Пасть не была оскалена. Казалось, он просто ждал.

Айтуган понял. Это и был вопрос. И ответ должен был быть не словом, не игрой, а… действием. Жестом. Но каким? Инстинкт подсказывал упасть на колени или отпрянуть. Но разум, напрягшийся до предела, кричал, что это будет ошибкой. Волк-прародитель не поклоняется. Он либо принимает, либо отвергает.

Вспомнив ритуал женщин, Айтуган медленно, чтобы не спугнуть видение, опустил руку в свой поясной кошель. Его пальцы нащупали не землю, а прохладный глиняный кувшинчик Гульбики. Ключ. Он вытащил его, выдернул пробку из засмолённой бересты и, не отрывая взгляда от горящих углей, поднёс к губам. Он отпил один глоток.

Вода ударила в нёбо не холодом и не влагой. Это был удар… воспоминаниями. Вернее, чужими ощущениями. Он почувствовал во рту вкус снега с вершины Иремеля, солоноватую горечь соляного грота у Ямантау, медовую сладость луговой травы с предгорий Караташа. Семь родников заговорили на его языке. И он понял, что должен сделать.

Не опуская кувшинчика, он сделал шаг вперёд, навстречу призрачному Волку. Потом ещё один. Они разделяли теперь лишь полшага. Запах шерсти, дикий и настоящий, ударил в нос. Айтуган замер. И затем, движением, которое не было продумано, а вышло из самой глубины его существа, он протянул руку с открытой ладонью вперёд, туда, где должна была быть морда зверя.

Он ожидал, что рука пройдёт сквозь марево. Но вместо этого пальцы коснулись чего-то плотного, упругого, тёплого. Не шерсти, а самой энергии, сгустка силы. В ту же секунду в его сознание хлынул поток образов, звуков, чувств:

Бескрайняя тундра под луной, бег стаи, лёгкий и стремительный, как ветер… Голод, выворачивающий нутро… Переход через покрытые льдом горы, где за спиной выли непогребённые духи… И наконец – эта долина, солнце над Агиделью, и выбор: остаться зверем или стать чем-то большим… Принятие…

Это была не история, а память. Память рода. Волк не просто привёл предков. Он отдал им часть своей сущности, своей воли к жизни, своей связи с землёй. И ушёл в камни, в леса, в сам воздух, став их вечным хранителем. Наследие – это не слава. Это долг. Это обещание защищать то, что тебе доверили, с яростью и верностью волка.

Прикосновение оборвалось. Силуэт стал таять, растворяясь в воздухе, как дым от костра. Но, прежде чем исчезнуть полностью, призрачная голова зверя наклонилась и… коснулась холодным, невесомым носом лба Айтугана.

Точка соприкосновения вспыхнула ледяным жжением, которое мгновенно сменилось глухим, тёплым шрамом под кожей. Видение исчезло. Давление спало. Лесные звуки вернулись – яростно, как поток, прорвавший плотину. Айтуган пошатнулся, опираясь о холодный бок каменного Стража. Под пальцами гранит был теперь просто гранитом – мёртвым, незыблемым.

Испытание было пройдено. Язык был услышан. Но ответ, который он получил, был не направлением. Это было пробуждение. Внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Груз кошеля с землёй на поясе перестал давить – он стал частью его веса, его массы. А в ушах, поверх шума леса, теперь звучал новый, едва уловимый звук – ровное, мощное биение, доносившееся сквозь подошвы сапог. Биение сердца гор. Оно шло с юго-запада, откуда-то из-за спины Машака.

Он знал, куда идти. Не по карте, а по этому новому, внутреннему пульсу. Путь лежал к Агидели. К старшей дочери, к Белой реке. Именно она, текущая память земли, должна была стать его следующим собеседником.

Он бросил последний взгляд на Каменных Стражей. Теперь они казались просто скалами. Но в глубине пустых глазниц ему показалось, что на миг мелькнул отсвет – не солнечный зайчик, а тихое, древнее удовлетворение. Стражники вновь обрели покой. Хотя бы на время.

Айтуган повернулся и зашагал прочь из каменных врат, уже не озираясь на следы. Он сам теперь был следом. Следом Волчьего Вожака, наконец-то нашедшего своего нового проводника в мире людей. И где-то в глубине леса, далеко-далеко, раздался одинокий, протяжный вой – не угрожающий, а словно бы утверждающий, отмечающий новую главу в старой-старой песне.

География и мифы главы

Хребет Машак (детализация) : Описана его география («страна гор», глубокие ущелья-тарханы), история (убежище родов, место шаманских обрядов) и особая атмосфера («время течёт иначе»).

Река Машак : Введена в повествование с упоминанием легенды о её происхождении (след барса).

Озёра «Глаза Леса» (вымышленные, но в духе региона) : Два зеркальных озера с тяжёлой водой, связанные с легендой о поединке колдуний.

«Каменные Стражи» (батыр-таш) : Скалы-останцы, напоминающие воинов. Описаны их внешний вид, древние петроглифы и легенда о проклятых батырах, обращённых в камень.

Тропа Волчьего Вожака : Мифологическая тропа, ведущая к месту силы тотема-прародителя.

Глава 4. Брод Аждахи

Выход из владений Машака занял два дня. Внутренний пульс, отныне звучавший в груди Айтугана ровным, тяжёлым гулом, вёл его не по тропам, а напрямик – через буреломы, по каменистым осыпям, вдоль ручьёв, рождённых из слёз ледников. Он шёл, почти не чувствуя усталости, будто кто-то делился с ним силой спящей земли. Кошелёк с землёй аула и кувшинчик с водой семи родников больше не казались грузом – они стали компасом и ключом.

На третий день сквозь частокол стволов забрезжил иной свет – не зелёный и приглушённый, а серебристо-серый, подвижный. И послышался новый звук, вплетающийся в каменное биение: мощный, непрерывный гул, рокот тысяч тонн воды, встречающей преграду. Это было дыхание Агидели. Но не той ласковой, песенной Агидели из долины его дома. Это была Агидель в гневе, Агидель-прародительница, пробивающая себе путь сквозь горные тиски.

Тропа вывела его на высокий, обрывистый берег. Дух захватило. Внизу, в глубоком каньоне, чьи стены были изъедены водой до блеска чёрного и медного гранита, бушевала, клокотала и пенилась река. Это был знаменитый Павловский плёс, одно из самых узких и яростных мест течения Белой. Вода, цвета холодной стали, с рёвом бросалась на подводные камни-«быки», вздымая гривы белой пены выше вершин сосен. Воздух дрожал от влажного тумана и гула, заглушающего все мысли. Здесь Агидель была не дочерью, а воительницей.

Именно здесь, по преданию, которое Айтуган слышал от старого рыбака, обитал или, вернее, сторожил брод Аждаха – дракон местных легенд, змееподобный дух вод, хранитель глубин и переправ. Говорили, что в старину, чтобы перейти реку в этом месте, нужно было принести ему жертву – не золото, а память: рассказать историю, которую ещё никто не слышал, или спеть песню, рождённую от искренней печали. Иначе Аждаха затянет в водоворот.

Айтугану нужно было перебраться на другой берег. Путь, который он ощущал, вёл туда, к подножию синеющих вдали хребтов Крыкты. Но брод в таком кипятке был немыслим. Он осмотрелся и заметил в сотне шагов вниз по течению нечто рукотворное: полуразрушенный, скривившийся сруб, похожий на древнюю заимку или аманат (место оставления залога). Подойдя ближе, он понял, что это остатки «Кузнецовой избушки» – пристанища отшельников-староверов или одиноких охотников, о которых ходили легенды ещё в его детстве. Стены были покрыты таинственными зарубками, не похожими на промысловые метки. Присмотревшись, Айтуган узнал в них стилизованные изображения волн, змей и… крыльев. Знаки Аждахи.

Внутри пахло сыростью, золой и сушёной полынью. На грубо сколоченном столе лежала потрёпанная тетрадь в кожаной обложке. Из любопытства Айтуган открыл её. Это был дневник. Чернила выцвели, почерк был неровным, торопливым.

«…ветер с востока три дня, вода поднялась на три пяди. Принёс в жертву лучший нож. Тишина. Он не принимает железо…»

«…старик из сторожки сказал: «Ему нужно не твоё, а твоё прошлое. То, что болит». Что болит у меня? Память о дочери, унесённой этой же рекой весной? Но это моя боль, не его…»

«…пытался играть. Курай мой звучал как плач. Вода в ответ прислала на берег старую, истёртую ветром бересту с рисунком. На ней – гора и река, текущая вверх…»

Последняя запись обрывалась. Айтуган почувствовал холодный укол в груди. Он понял, что этот неизвестный пытался договориться с духом и, возможно, не преуспел. Он вышел из избушки и подошёл к самому краю берега, где пена лизала чёрные валуны. Гул воды был всепоглощающим.

– Что тебе нужно? – крикнул он в рев реки, зная, что его слова утонут, но надеясь, что намерение будет услышано.

Ответ пришёл не как звук. Вода перед ним, в месте, где течение сталкивалось с подводной скалой, внезапно изменила рисунок. Вихри сложились во вращающийся круг, а в его центре водная гладь потемнела, став абсолютно чёрной и гладкой, как зеница ока. Из этой черноты на поверхность медленно всплыл предмет. Его прибило к камням у ног Айтугана.

Это была не береста. Это была старинная башкирская женская нагрудная подвеска – яга из тонкой серебряной проволоки, со вставкой из потускневшего сердолика в форме слезы. Украшение было древним, почерневшим от времени, но не тронутым ржавчиной. Айтуган осторожно поднял его. В ладони яга была ледяной. И в тот момент, как его пальцы сомкнулись на металле, гул реки в его ушах преобразовался. Он не стих, а… обрёл смысл. Это был не просто шум. Это был голос. Низкий, многоголосый, на грани слуха.

«…моё ложе – это рана земли… моя песня – это плач по тем, чьи имена стали пылью… принеси мне не свою боль… принеси мне ту, что старше тебя… ту, что хранит камень…»

Голос был не в ушах, а прямо в костях. Айтуган задрожал. Он понял. Аждаха, дух-хранитель брода, был не чудовищем. Он был архивом, живой летописью реки. Он принимал в своё лоно не жертвы, а истории, чтобы они не были утеряны. И чтобы получить право перехода, нужно было поделиться с ним памятью, которая не принадлежала тебе лично, но была частью земли, которую ты нёс с собой.

Айтуган взглянул на кошелёк с землёй. Он развязал его, достал щепотку. Но нет, этого было мало. Он вспомнил кувшинчик – воду семи родников. Ключ к слуху земли. Он отпил ещё один глоток, на этот раз готовый к потрясению. И снова вкусы и ощущения ударили в него, но теперь, с ледяной ягой в одной руке и глиной в другой, они сложились в картину.

Он увидел не себя. Он увидел женщину. Молодую, в одежде старого покроя, с такой же ягой на груди. Она стояла на этом же берегу, но река была тише, а на том берегу дымились не хвойные леса, а стойбища. Она плакала, глядя на воду, а потом с решимостью сняла с шеи украшение – фамильную реликвию, передававшуюся от матери к дочери, – и швырнула его в реку. Не в гневе. В дар. В выкуп. За своего ребёнка, которого унесла весенняя Агидель. Это была не просьба вернуть. Это был акт доверия: «Возьми самое дорогое, что связывает меня с родом, но сохрани её имя в своих водах. Пусть она станет частью твоего течения, частью твоей памяти».

Видение рассеялось. Слёзы подступили к глазам Айтугана. Он понял боль той женщины, её жертву и её страшную, очищающую любовь. Эта память хранилась в реке. А теперь – и в нём.

Он опустился на колени у самой воды, стихнувшей перед чёрным оком водоворота. Он зажал в одной руке ягу, в другой – щепотку земли из кошеля. Он не стал говорить. Он пропел. Звук вышел из его гортани хриплым, сдавленным, лишённым мелодии, но наполненным тем, что он только что пережил – чужой тоской, чужой потерей и вечной связью, которую эта потеря создала между человеком и рекой.

Он пел о матери, отдавшей реке своё сердце в куске серебра. Он пел о дочери, ставшей частью течения. Он пел о памяти воды, которая помнит всё.

Когда его немудрёная песня смолкла, гул реки изменился. Рев утих, превратившись в глубокое, мерное бормотание. Водоворот с чёрным центром медленно рассосался. А прямо перед Айтуганом, из воды, начали подниматься камни. Не мираж – реальные, покрытые слизью валуны, образующие неровную, но явственную линию через самое узкое место плёса. Брод. Он проступал на несколько минут, только для него.

Без раздумий Айтуган встал и ступил на первый камень. Вода бушевала по колено, пытаясь сбить с ног, но каждый камень под его ступнёй казался незыблемым. Холод пронизывал до костей. На середине реки, где течение было сильнейшим, ему почудилось, что в зеленоватой глубине мелькнуло что-то огромное, гибкое и покрытое не чешуёй, а чем-то вроде тёмного, отполированного водой дерева. Огромный, беззлобный глаз посмотрел на него снизу вверх и медленно мигнул. Это не было страшно. Это была проверка.

Айтуган не остановился. Он нёс в себе принятую память, и этого было достаточно. Он достиг противоположного берега, обернулся. Каменная цепь медленно скрывалась под водой, будто её и не было. Брод Аждахи закрылся.

Он был на другом берегу. Путь к хребтам Крыкты был открыт. В его руке всё ещё была зажата ледяная яга. Он не стал класть её в кошель. Он аккуратно продел через неё крепкую нить из распущенной тесьмы своей одежды и повесил на шею, под рубаху. Металл касался кожи, постепенно согреваясь. Это был не трофей. Это был аманат – залог, свидетельство состоявшегося договора. Теперь часть памяти Агидели текла с ним.

Он посмотрел на вздымающиеся впереди синие вершины Крыкты. Сорок богатырей. Следующая глава песни ждала. А внутри, поверх биения сердца гор, теперь отчётливо слышался ещё один ритм – спокойный, вечный ритм великой реки, принявшей его дар. Он сделал ещё один шаг вглубь страны мифов. Он больше не был просто наследником. Он стал носителем. И его ноша, от этого, стала и легче, и неизмеримо тяжелее.

География и мифы главы

Река Агидель (Белая) : Ключевая локация главы. Описан её характер в районе Павловского плёса (водохранилища) – мощный, горный, опасный. Раскрыта её мифологическая роль как «памяти земли» и живой летописи.

Брод Аждахи : Мифологическая локация, основанная на поверьях о духах воды (Аждаха – дракон/змей). Вписана в реальную географию бурного течения Агидели.

Хребет Крыкты : Указан как следующая цель пути героя, визуальный ориентир, формирующий эпический ландшафт.

Глава 5. Слёзы Агидель

Путь к подножию хребта Крыкты занял еще несколько суток. Внутренний компас, состоящий теперь из трёх ритмов – удара сердца гор, течения речной памяти и тихого шелеста волчьей сущности под кожей, – вёл Айтугана безошибочно. Местность менялась. Сосновые боры сменялись светлыми берёзовыми рощами-колками, а те уступали место каменистым плато, с которых открывался вид на главную цель.

Крыкты вздымался на горизонте не сплошной стеной, а чередой отдельных, причудливых вершин-останцов. Каждая стояла особняком, как гигантский каменный зуб или палец, указующий в небо. Согласно легендам, в этих скалах и правда было застыло сорок батыров, некогда защищавших проходы через Урал. Но не по злой воле, а по обету: они добровольно обратились в камень, чтобы их души вечно сторожили покой долин. В полнолуние, говорили старики, можно услышать, как они переговариваются – скрипом камня о камень, шорохом осыпающейся породы.

Подойдя ближе, Айтуган увидел удивительную вещь: со многих скал струились тонкие, серебряные нити водопадов. Они были непохожи на яростные потоки горных рек. Это были слёзы. Медленные, почти вертикальные струйки, сбегавшие по тёмным, словно оплаканным, щекам скал. Воздух здесь был напоен влагой и звоном – тихим, хрустальным перезвоном тысяч падающих капель. Это и были «Слёзы Агидель» – место, где, по преданию, старшая дочь Урал-батыра оплакивала своего отца, превратившегося в горы. Её слёзы, падая на камень, дали начало бесчисленным родникам, питающим подножие.

Айтуган искал среди этого каменного леса одну конкретную скалу – ту, что в легендах именовалась «Колыбелью Ветра». Гульбика, давая наставления, шептала: «Когда найдёшь место, где слёзы реки встречаются с дыханием гор, ищи лицо в камне. Оно укажет, где слушать». Он долго блуждал меж гигантов, пока не наткнулся на небольшое, почти круглое озерцо, подпитываемое десятками струй. Вода в нём была неестественно синей и неподвижной. А напротив, на гладкой, отполированной водой и ветром стене скалы, он увидел это.

Эрозия выточила в камне удивительный рельеф: очертания, напоминавшие скорбное женское лицо с закрытыми глазами и развевающимися, как потоки, волосами. Это было не грубое нагромождение, а утончённое, печальное изваяние, созданное самой природой. «Лик Агидели». У его подножия лежали приношения – засохшие пучки полыни, старые монеты, вложенные в расщелины, и несколько тронутых ржавчиной наконечников стрел. Это место почиталось.

Айтуган сел на плоский камень у воды, лицом к Лику. Что значит «слушать» здесь? Он уже слышал голос реки. Что ещё она могла сказать? Он достал курай, но не стал играть. Вместо этого он закрыл глаза и попытался раствориться в окружающем звуке – в вечном плаче воды.

Сначала это был просто хаотичный звон. Но постепенно, как когда-то в проходе между Стражами, его сознание начало улавливать порядок. Капли падали не просто так. Они выстукивали ритм. Ритм, знакомый до боли, – ритм колыбельной, которую пела ему мать в детстве. Но в этой колыбельной были слова, вернее, их отголоски, наполовину стёртые временем и шумом:

«…спи, земля… спи, дитя моё… твой отец – камень… твоя мать – слеза… я тебя… не покину… я – твоё русло…»

Это был голос Агидель. Но не гневный, как у брода Аждахи, а бесконечно усталый и полный любви. Голос хранительницы, принявшей на себя бремя памяти и несущей его тысячелетия.

– Что ты хранишь? – мысленно спросил Айтуган, не открывая глаз. – Что, кроме памяти о боли?

В ответ тишина не наступила. Звон капель усилился, слился в единый поток звука, и в нём проступил новый образ. Он увидел не слезу, а две слезы. Две струи, текущие рядом из одного источника, но в самом начале они были одной каплей. И вот эта капля разделяется на две сестры: одна – светлая, прозрачная, устремлённая к солнцу (Агидель). Другая – тёмная, тяжёлая, уходящая вглубь земли (Караидель). Это было рождение. И он понял, о чём молчит песня Агидель. Она оплакивает не только отца. Она оплакивает сестру. Ту, что ушла во тьму, чтобы питать корни мира, и с которой они больше не могут говорить на одном языке.

Легенда обрела плоть. Разделение вод было не просто географическим фактом. Это была метафора великого раскола, дуальности мира: света и тьмы, поверхности и глубины, жизни и её скрытой, подземной стороны. И Агидель, текущая на поверхности, страдала от этого разрыва.

– Шульган, – прошептал Айтуган, открыв глаза. Брат-противник Урала, предпочитающий тьму, смерть и подземные владения. Караидель, Чёрная река, была его владением, его воплощением в мире вод. Холод из Ташлытау, губящий жизнь… это было дыхание не просто Шульгана, а ожившей, оскорблённой Караидель? Или, может, её пробуждение?

В этот момент луч заходящего солнца, пробившись сквозь гряду облаков, упал прямо на Лик Агидели в скале. И случилось чудо: отполированный камень на мгновение вспыхнул ослепительным серебром, слепящим, как живая вода. В этом свете Айтугану показалось, что закрытые каменные веки дрогнули. И прямо перед ним, на поверхности неподвижного синего озера, возникло отражение. Не его, не скал. Отражение второго лица. Сурового, мужского, с бородой из каменных сосулек и глазами-пещерами. Это длилось доли секунды. Лик Караидели. Подземной сестры.

Отражение исчезло, но в память врезалось навсегда. Айтуган почувствовал не страх, а щемящее понимание. Задача была не в том, чтобы «победить» зло. Задача была в том, чтобы воссоединить. Услышать песню не только света, но и тьмы. Найти точку, где слёзы Агидель встречаются с чёрными водами Караидели. Там, наверное, и был источник всего – и живой воды, и мёртвой.

Он встал, поклонился Лику в скале и бросил в озеро свою дань – не монету, а горсть земли из кошеля. Земли с порога своего дома. «Для тебя, – подумал он. – Чтобы помнила, что охраняешь не только камни».

Ритмы внутри него снова сместились. Теперь к гулу гор и течению реки добавилась тихая, неизбывная грусть разделения. И новый импульс, острый и ясный, указывал ему не просто вглубь Крыкты, а вниз. К подножию самой высокой из сорока скал, где, согласно карте Рахима, был вход в систему пещер, уходивших в недра. Туда, где начиналась власть камня и тьмы. Туда, где, возможно, спала или томилась в гневе её тёмная сестра.

Путь под землю пугал его больше, чем встреча с духом волка. Но другого направления не было. Чтобы сложить песню, нужно было услышать все её партии, даже те, что поются в кромешной тьме.

Он повернулся спиной к плачущим скалам и направился к чёрному провалу у подножия каменного богатыря. Вечерние тени уже сгущались, наполняя пространство между сорока стражами синевой, похожей на воду Караидели. Скоро наступит ночь – время, когда тёмная сестра становится сильнее.

География и мифы главы

Хребет Крыкты (детализация) : Дано описание его внешнего вида (отдельные скалы-останцы), объяснена этимология названия («Сорок») и приведена ключевая легенда о сорока обратившихся в камень батырах-стражах.

«Слёзы Агидель» : Мифологическая локация, природный феномен (множество тонких водопадов), объяснённый легендой о плаче дочери по отцу-Уралу.

«Лик Агидели» в скале : Конкретное почитаемое место – природное каменное изваяние, напоминающее женское лицо, место тихого общения с духом реки.

Река Караидель (Чёрная река) : Введена в мифологический контекст как тёмная сестра Агидель, ассоциируемая с подземными водами и силами Шульгана. Объяснена её связь с основной интригой (холод, идущий из недр).

Пещеры у подножия Крыкты : Упомянуты как реальный географический объект (карстовые районы Южного Урала) и как сюжетный ориентир – путь «вниз», к подземным силам.

Глава 6. Озеро, Рождённое Грозой

Провал у подножия каменного великана оказался не просто пещерой, а зевом. Холодный, сырой воздух, пахнущий глиной, плесенью и чем-то металлическим, вытекал наружу, словно последнее дыхание спящего в недрах исполина. Айтуган зажёг смолистую лучину, её трепетный свет отскакивал от влажных, отполированных водой стен, уходящих в непроглядную черноту вниз. Спуск был крутым, по естественным уступам, похожим на гигантские ступени. С каждым шагом вглубь три ритма в его груди – горный гул, речное течение и шепот волка – менялись. Первые два приглушались, словно их заглушала толща камня. А вот волчье начало, напротив, ощущалось острее: здесь, в преддверии подземного мира, пробуждались древние инстинкты, настороженность, готовность к встрече с тем, что не знает солнца.

Он спускался долго. Лучина догорела почти до основания, когда сквозь тишину, нарушаемую лишь падением капель, донёсся новый звук. Не звон, как у Слёз Агидели, а ровный, мощный, безэховый шум – глубинный гул текущей массы. Воздух стал ещё холоднее и ощутимо плотнее, в нём висела водяная пыль. И тогда туннель вывел его на невероятный простор.

Пещера была колоссальных размеров, её свод терялся в темноте на недосягаемой высоте. Но поражало не это. Посреди подземного зала, освещённого странным, фосфоресцирующим светом голубоватых мхов и грибов на стенах, лежало озеро. Его воды были абсолютно чёрными и неподвижными, как расплавленный обсидиан. Это и был исток Караидели в самом прямом, мифологическом смысле – Чёрная река, рождённая в утробе земли. Айтуган подошёл к самому краю. Лучина, поднесённая к воде, не отражалась. Она будто проваливалась в эту черноту, теряя силу. Здесь царила тишина иного порядка: не мирная, а поглощающая, всепоглощающая.

Он понял, что зашёл в тупик. Этот путь вёл только сюда, к этому мёртвому зеркалу. Развернуться и уйти? Но внутреннее чувство подсказывало, что именно здесь нужно искать ответ. Вспомнились слова стариков об озере Асылыкуль, что родилось от гнева земли, поглотив гору. Что, если эта подземная полость – её сестра-близнец, её корень? Место, где земля не извергала воду наружу, а заключила её в свои каменные объятия навеки.

Он опустился на колени у воды и, не зная, что ещё сделать, вынул из-под рубахи ягу – серебряную подвеску, полученную от Аждахи. Ледяной металл слабо блеснул в свете гнилушек. Айтуган не стал бросать её в озеро. Вместо этого он протянул руку так, чтобы подвеска коснулась поверхности чёрной воды.