Пепел Авалона

— Ты тот, кто будет печатать нам еду? — спросила Клэр, пожимая руку. Рукопожатие было крепким, но коротким — Рон уже отпустил её ладонь и теперь вытирал свою о штанину, словно касание оставило след.

— И почки, когда твоя откажет от местного пойла, и детей, если кому-то станет скучно лететь, — хмыкнул Рон. — Хотя дети — это плохая идея. Представляешь генетический дрейф за одно поколение? К концу пути наши внуки будут светиться в темноте и дышать метаном. Забавный эксперимент, но инвесторы вряд ли одобрят. Они хотят видеть в каталогах голубоглазых блондинов, а не биолюминесцентных мутантов.

— Инвесторы вообще мало смыслят в биологии, — буркнула Клэр.

— Как и в физике, — раздалось сбоку. Питер Лонг возник рядом неслышно, как всегда. Капитан выглядел отдохнувшим, но тени под глазами стали глубже, а седина на висках серебрилась ярче. Он был в чёрной футболке, и на предплечье у него виднелся свежий шрам — длинный, розовый, ещё не заживший. — Доктор Янг, перестаньте пугать наш единственный ботанический щит. Клэр, столовая закрывается через пятнадцать минут. Если хотите есть нормальную пасту, а не синтезированную слизь из аварийного пайка, идемте.

— Нормальная паста? — Клэр подняла бровь. — Здесь есть нормальная еда?

— Есть паста, которая не пахнет картоном, — уточнил Питер. — Это максимум, на что можно рассчитывать на орбитальной станции. Но по сравнению с болотной жижей, я думаю, вы оцените.

Столовая «Гефеста» напоминала терминал аэропорта высшего класса, смешанный с операционной. Длинные столы из белого композита. За ними сидели лучшие умы планеты. Никто не кричал. Звук сотен работающих челюстей сливался в единый ритмичный гул. Люди ели быстро, механически, глядя невидящими глазами в пространство или в линзы дополненной реальности. Воздух пах озоном, дезинфектантом и едва уловимым химическим привкусом белкового конструкта.

Питер взял себе двойной рацион углеводов, Клэр — стандартный набор аминокислот и витаминов. Они сели в углу, подальше от основного потока. За соседним столом двое инженеров о чём-то спорили, тыча пальцами в голографическую схему, висящую в воздухе между ними. Схема мерцала, распадалась на пиксели и собиралась снова.

— Держите, — Питер положил на стол перед ней маленький квадрат. Настоящая плитка шоколада. Темный, с вкраплениями морской соли. Запах какао ударил в нос сильнее, чем аммиак на болотах. — Сухой паек капитана. Земной. Срок годности истек еще в прошлом веке, но вкус настоящий.

Клэр смотрела на плитку, боясь до нее дотронуться. Квадрат был неровным, с зазубренными краями — его отламывали от большой плиты, возможно, много лет назад. На поверхности шоколада виднелись белые разводы — налёт какао-масла, признак того, что продукт пережил не одну смену температур.

«Это странно, но мило, — пронеслось в голове. — Зачем капитану корабля поколения носить в кармане шоколад? Это непрактично. Это сентиментально. В этом человеке слишком много трещин для корпоративной машины „Авалона“».

— Спасибо, — тихо сказала она и спрятала плитку во внутренний карман комбеза. Ткань мгновенно прижалась к телу, фиксируя предмет.

Их одиночество продлилось недолго. К столу подошли двое. Женщина с волосами цвета ржавчины, туго стянутыми в пучок, концы которого выбились и торчали в разные стороны. На ее шее был повязан грязно-бежевый шелковый платок, совершенно неуместный среди стерильного пластика — единственное пятно несовершенства в этом идеально отлаженном механизме.

— Фрая Райт, тектоника и геология, — представилась она, падая на стул и тут же закидывая ногу на ногу. — Платок — кусок моего сада в Аризоне. Синтетика душит. А это…

Высокий лысый мужчина, следовавший за ней, сел молча. Его череп блестел под лампами, а глаза казались абсолютно черными провалами — не цвет, а отсутствие цвета, как у птицы, у которой нет радужки.

— Доктор Донк, — басом закончил за нее физик-ядерщик. — Реакторы. Холодный синтез. Плазма.

— Мы обсуждаем природу человеческого идиотизма, присоединяйтесь, — предложила Фрая, хватая стакан Питера с водой. Она сделала большой глоток, поморщилась и вернула стакан на место, словно вода её разочаровала. — Вы видели этих инженеров в зале гипергравитации? Они качают мышцы. Зачем? Чтобы красиво разложиться по гробам, когда корабль войдет в пояс астероидов?

— Корпус выдержит нагрузку, которую этот космос еще не видел, — спокойно ответил Питер. Он не выглядел обиженным — скорее, забавленным.

— Корпус — да, — кивнул Доктор Донк. Его голос был низким, ровным, без интонаций — голос человека, привыкшего говорить с машинами, а не с людьми. — А синапсы экипажа — нет. Психика развалится раньше обшивки. Я видел модели. Через двадцать лет полёта вероятность депрессивного эпизода у любого члена экипажа — восемьдесят семь процентов. Вероятность психоза — сорок два. Вероятность того, что кто-то откроет шлюз без скафандра — двенадцать.

— Донк, ты умеешь поднять настроение, — Фрая закатила глаза. — Просто мастер позитивной психологии.

— Я не психолог, — пожал плечами Донк. — Я физик. Моя работа — говорить правду о вероятностях.

Разговор перетек в русло экологии. Фрая нервно теребила край своего платка, скручивая его в жгут и раскручивая обратно.

— Знаете, что самое страшное? — вдруг сказала она, глядя куда-то сквозь столешницу. — Мне не жалко городов. Пусть эти стеклянные башни утонут в сероводороде. Мне жалко секвойи. Последнюю дикую секвойю спилили на сувениры для совета директоров сто лет назад. Земля… она больше не плачет. Она гниет. Тишина над пустыней Детройта такая плотная, что звенит в ушах. Песок там хрустит на зубах, потому что это не песок, а перемолотые кости бетона и стекло. Я была там три года назад. Взяла образцы. Мой фильтр забился за два часа. Два часа, представляете? Люди там не ходят. Там даже крысы не ходят. Только ветер.

— Мы все здесь потому, что старая квартира сгорела, — подал голос Доктор Донк. — Но я смотрю на пепелище и понимаю, что любил обои. Грязные, облезлые, радиоактивные, но родные. Я знал каждую трещинку на стене. Теперь этих трещинок нет. Есть только пепел.

— Проблема в том, — медленно произнесла Клэр, размешивая ложкой безвкусную белковую кашу. Каша была серой, с комками, и пахла картоном, как и предупреждал Питер. — Что жилец остался прежним. Мы берем свою раковую опухоль с собой в новую галактику. Мы не лечимся. Мы просто меняем адрес.

— Именно поэтому мы должны создать новый мир, — жестко отрезал Питер. — Старый уже не спасти. Жалость к нему — это просто эгоизм стариков, которые боятся перемен. Я понимаю, что вы чувствуете, Клэр. Я тоже вырос на Земле. Я помню, как выглядело небо, когда я был ребёнком. Оно было серым, но иногда, в ясные дни, сквозь смог пробивалась синева. Настоящая синева. Я хочу, чтобы у следующего поколения было небо, которое не нужно фильтровать.

— А если следующее поколение вырастет такими же, как мы? — Клэр подняла глаза от каши. — Что тогда?

Питер помолчал.

— Тогда мы хотя бы попробовали, — сказал он наконец. — А не сидели сложа руки, глядя, как всё гниёт.

Когда ужин закончился, Барри Вонс перехватил Клэр у входа в жилой блок. Его идеально скроенный темно-серый костюм оставался безупречным даже после дня на нижних уровнях — ни складки, ни пятнышка. Он словно существовал в другом измерении, где грязь и пыль были просто не предусмотрены конструкцией.

— Доктор Роуз, пройдемте. Кабинет брифинга.

Комната оказалась тесной. Белые стены, один круглый стол, три кресла. На столе — графин с водой и три стакана. Вода в графине была идеально прозрачной, без единого пузырька.

— Данные подтвердились, — начал Барри, активируя голопроектор. В центре стола вспыхнула карта звездной системы TRAPPIST-1, но маршрут вел не к известным планетам, а в слепое пятно между рукавами галактики. — Наши астрофизики просчитали складку пространства. Коридор Кассиопеи. Три года субъективного времени. Корабль нового типа, прототип «Игла-Марк II». Двигатель рвет саму метрику вакуума.

На схеме появилась планета. Класс M. Каменистая, чуть крупнее Земли. Голубая точка на фоне чёрного бархата.

— Атмосфера разреженная, кислорода всего девять процентов, — продолжил Рон Янг, который сидел в углу, закинув ноги на соседний стул. Он жевал что-то, похожее на сушёное яблоко, и говорил с набитым ртом. — Азота переизбыток. Давление низкое. Но спектральный анализ воды идеален. Своя звезда, стабильный желтый карлик. Зарождение жизни идет полным ходом, док. Там есть прокариоты. Примитивная слизь. Но климатические модели показывают, что если мы сбросим в океаны наши модифицированные цианобактерии, через пятьсот лет там можно будет дышать без фильтров. Новая Земля. Чистый лист.

— Пятьсот лет? — Клэр нахмурилась. — Мы не проживём пятьсот лет.

— Вы — нет, — согласился Рон. — Но ваши правнуки — да. Если мы всё сделаем правильно. Если мы не наделаем ошибок. Если мы не начнём жечь уголь и строить заводы, как только у нас появятся свободные руки.

— И там может быть то, чего нет в наших базах данных, — мрачно добавил Барри, выключая проектор. Голубая точка погасла, и комната снова стала просто белой коробкой. — Собственная форма жизни. Макроскопическая. Мы зафиксировали тепловые сигнатуры, не совпадающие с геотермальной активностью. Вам нужно выяснить, какая. Насколько она агрессивна. Можно ли ее интегрировать в нашу экосистему или придется выжигать.

Клэр почувствовала, как пересохло горло. Девять процентов кислорода. Бактерии. Тепловые сигнатуры неизвестного происхождения.

«Это бред, — думала она, сжимая кулаки под столом. — Теоретическая физика, помноженная на отчаяние инвесторов. Складка пространства, которой нет на картах. Скорость, разрывающая время. Нас размажет по внутренностям этой „Иглы“ еще на выходе из орбиты Юпитера. Но если шанс один на миллиард реален… Если там действительно есть воздух…»

— Моя задача — оценить биологический потенциал, — ровным голосом сказала она. — Для этого нужны образцы. Живая почва. Вода. Спектрометры полевой лаборатории. Те, что остались в фургоне...

— Фургон расплавлен час назад, — любезно сообщил Рон. — Вместе с запахом смерти. Ваши банки со спорами уже в карантине грузового отсека. Инструменты прибудут завтра. Поздравляю с новой работой, доктор. Постарайтесь дожить до посадки.

— Расплавлен? — Клэр моргнула. — Как?

— Плановая утилизация, — Барри даже не взглянул на неё, складывая планшет в кейс. — Ваш фургон числился как списанное имущество. Корпорация не хранит мусор. Всё, что представляло ценность, уже извлечено и законсервировано. Всё остальное — переплавлено. Не волнуйтесь, ваши образцы в безопасности.

Клэр хотела что-то сказать — про сорок семь штаммов, про четыре месяца работы, про то, что фургон был её домом последние три года, — но слова застряли в горле. Барри уже поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Барри ушел первым. Рон махнул рукой и умчался в сторону лабораторий, на ходу дожевывая своё сушёное яблоко. Клэр осталась одна. Голова гудела от избытка информации и низкого давления.

Она вышла в центральный коридор жилого сектора. Ночь на «Гефесте» была условностью — лампы просто меняли спектр на глубокий синий, имитируя сумерки. У панорамного окна, выходящего на пусковые шахты, стоял Питер. Черные иглы кораблей внизу источали бледное фиолетовое свечение, похожее на свечение слизи на болоте.

— Думаете о девяти процентах кислорода? — спросил он, не поворачиваясь.

— Думаю о том, что мы везем туда чуму, — ответила Клэр, подходя ближе. Стекло было холодным даже сквозь перчатки. — Назвали планету «Новая Земля». Какая самонадеянность. Людям там не место, Питер. Мы — вирус. Мы принесем туда свои заводы, свое чувство собственности и свою жадность. Мы сожрем эту слизь точно так же, как сожрали леса здесь. Нельзя сбежать от своей природы в консервной банке.

Питер наконец повернулся. В синем свете его голубые глаза потемнели, став почти грозовыми.

— Вы ошибаетесь, Клэр, — мягко сказал он. — Наша природа — это не только разрушение. Это еще и стремление выжить вопреки всему. Да, мы убили этот дом. Мы сделали это из трусости, лени и комфорта. Но именно поэтому нам нужен чистый лист. Не для корпораций. Для тех немногих, кто понимает ценность одного настоящего вдоха. Мы возьмем туда семена, а не бомбы. Старую грязь мы оставим здесь, вместе с костями динозавров. Иначе мы просто вымрем в собственных золотых клетках, доказывая друг другу, чьи графики роста акций красивее.

— А если не получится? — тихо спросила Клэр. — Если мы прилетим туда, и всё пойдёт не так? Если наши семена не прорастут, если бактерии не приживутся, если местная жизнь окажется агрессивной?

— Тогда мы умрём, — просто сказал Питер. — Но умрём, пытаясь. А не сидя в болоте и глядя, как тонет мир.

Они долго смотрели друг на друга через разделяющие их полметра металла и пластика. Два осколка старого мира, запаянные в оболочку нового.

— Спокойной ночи, капитан, — наконец нарушила тишину Клэр.