Сити17

он увидел их глазами той, что никогда не поднимала голову выше потолка.

19

– Это звёзды, – сказал он. – Настоящие. Каждая… – он задумался, – ну, так учили когда‑то, –

такая же, как наше солнце. Только далеко.

– Там… – она щурилась, пытаясь разглядеть, – там тоже живут?

– Говорят, живут, – ответил он. – Но нас туда не пустят.

– Почему? – вопрос прозвучал быстро, почти без паузы. Новый, свежий.

– Потому что мы не прошли отбор, – усмехнулся он. – Наш мир – помойка без визы. Всё, что

никому не нужно, валится сюда.

Она чуть наклонила голову.

– Как… на рынок? – осторожно сравнила она. – Когда… не продаётся, – выкидывают… в яму.

– Почти, – кивнул он. – Только эта яма – целая планета.

Какое‑то время они молчали. Внизу, между ярусами, кто‑то смеялся. Кто‑то стонал. Кто‑то

ругался, деля что‑то липкое, вероятно, украденную еду. Несколько раз раздались хлопки – не

похожие на выстрелы, но достаточно громкие, чтобы вздрагивали те, у кого были нервы.

– Там… – произнесла она вдруг, не отводя взгляда от неба, – в моём… подземном… тоже

были… фонари. Но их… включали, когда… хотели, чтобы все… смотрели.

– Здесь, – сказал он, – этих фонариков никому не выключить.

Она улыбнулась. Впервые по‑настоящему. Улыбка была кривой, осторожной, как у того, кто

делает что‑то впервые, но от этого – почти невыносимо настоящей.

– А… – она повернулась к нему, – ты… давно их… видел?

Он задумался. Сколько прошло дней сверху, сколько заданий, сколько ночей он провёл не

под этим небом, а под листовым железом, под бетоном, под потолком своего «дома» в Сити?

– Давно, – сказал он. – Слишком.

– Тебе… не хотелось… вернуться? – спросила она.

– Куда? – он усмехнулся. – К звёздам?

– К… этому… – она махнула рукой в сторону окна. – К… тому, что… не труба.

Он посмотрел на неё. В её словах не было поэзии, только честность. «Труба» стала для неё

синонимом всего её прежнего мира. Всё, что за пределами – уже чудо.

– Хотелось, – честно ответил он. – Всегда. Но между мной и звёздами всегда становился

кто‑то ещё. И под ними гораздо опаснее, чем, например, в стальном укрытии.

– Сталь давит – сдерживает – не поняла она.

– И защищает – добавил он.

Она задумалась. Уткнулась лбом в холодное стекло, за которым проносились ночные

контуры пустоши.

– А… сейчас между тобой и звёздами… кто? – спросила она вдруг.

Он усмехнулся:

20

– Ты, – сказал он.

Она вскинула голову, не сразу уловив шутку. А когда уловила, опять смутилась, как на

привале, когда делила с ним еду.

– Я… не звезда, – сказала она. – Я… мешок.

Сказала буднично, без жалости к себе. Констатация.

Он почувствовал, как внутри что‑то болезненно ёкнуло.

– Тогда и я мешок, – сказал он, – все мы, ресурсы.

Она замолчала. В её молчании было и непонимание, и новая, ещё не оформленная верой в

то, что это – правда.

***

Они говорили почти всю ночь.

Он рассказывал ей о поверхности – не о звёздах и романтических далях, а о конкретике: о

станциях, о портах, о городах, о том, как далеко отсюда Сити 17, и почему там не безопасно, а просто

чуть менее смертельно, чем здесь. О том, что такое зима в этих краях, когда озеро покрывается

коркой химического льда, а по Магистрали идёт больше грузов, чем людей.

Она слушала, затаив дыхание. Иногда задавала вопросы – редко, но уже без прежней, животной боязни: как устроены поезда, почему одни секции закрытые, а другие открытые, почему

у кого‑то есть место на втором ярусе, а кто‑то спит прямо под проходом.

Он отвечал. Не ради воспитания – просто потому, что слова сами просились наружу, чтобы

не дать мозгу зацепиться за мысли о тех, кто внизу стонет и умирает.

За это время впереди, в хвостовых секциях, кого‑то убили – тихо, без лишнего шума. К утру

одного из пассажиров вытащили, оставив на его месте только кровавое пятно. Никто не спрашивал, за что. Никто не читал морали. Мир на Магистрали был предельно честен: если ты слаб, если у тебя

есть лишнее, если ты не смотришь по сторонам – тебя съедают.

Лис смотрела в окно и на это тоже. Но её внимание задерживалось не на крови, а на свете.

На том, как звёзды медленно смещаются, как появляется бледная полоска на горизонте – первый

намёк на новый день.

Когда её наконец стало клонить в сон, он сказал:

– Ложись. Спи. Я посижу.

– Я… могу… сидеть, – пробормотала она, пытаясь сохранить открытыми глаза.

– Ты уже сидела всю свою жизнь, – отрезал он. – Ложись.

Она повиновалась. Поджала ноги, положила голову ему на колено – осторожно, будто

боялась, что это тоже что‑то, чего «нельзя».

Он не отодвинулся.

Смотрел, как медленно ползёт за окном рассвет. Как чернота уступает серому, как серое

снова становится бледным светом. Как Путь под ними всё так же гудит, равнодушный к их беседам, к их вине, к их попыткам вырваться из очередной трубы.

21

Где‑то впереди была следующая станция.

Но сейчас, в эти несколько часов он позволил себе роскошь не думать дальше следующего

отрезка Пути.

Он чувствовал под рукой тепло её тела. Слышал, как выровнялось её дыхание. И где‑то

глубоко внутри, под слоями цинизма, усталости и привычки считать людей ресурсом, зрело новое, опасное чувство.

Ответственность.

Он уже не просто тащил с собой мешок, не бросил его по дороге. Он начинал понимать, что, если этот мешок, когда‑нибудь разорвут и выкинут, он не сможет списать это на «так проще».

Поезд шёл вперёд.

## Часть III. Озеро

Состав сдал их миру грубо, без церемоний.

Где‑то в середине дня поезд‑дом притормозил, внутренний гул сменился рваной

вибрацией. Грязные лампы под потолком задрожали, кто‑то внизу выругался, прижимая к себе

тощий мешок с пожитками. Сквозь щели в стенах стало тянуть новым воздухом – холодным, влажным, от которого заныли зубы.

– Наш выход, – сказал он.

Лис моргнула, отрывая взгляд от окна, за которым солнце неохотно пробивалось сквозь

серые облака.

– Уже? – в её голосе прозвучала лёгкая досада. Ей нравилось смотреть а окно поезда где

картинка хоть и унылая, но постоянно менялась, а на фантастически большом потолке горели или

звезды или плыли загадочные облака.

– Уже, – отрезал он.

Они протиснулись по узкому проходу, уворачиваясь от локтей, мешков, чужих взглядов. На

лестнице вниз кто‑то попытался зацепить Лис – рука потянулась к её рюкзаку, другая к талии. Грейв

развернулся, не меняя выражения лица, и просто посмотрел на обладателя этих рук. Тот встретил

его взгляд, увидел в нём то, что видел не один раз тот, кто уже переступал через трупы, и отдёрнул