Сердце помнит

Патимат Абакарова

Сердце помнит

История о хирурге, которая спасала чужие сердца,

пока не научилась беречь своё.

Коломбо · Чикаго · Коломбо

Сердце не орган. Сердце – это решение,

которое ты принимаешь снова и снова.

– неизвестный хирург

Глава первая

Сердце Коломбо

Город просыпался медленно.

Коломбо – не тот город, который торопится. Он растягивает рассвет как удовольствие – сначала розовеет океан, потом загораются огни рыбацких лодок, потом где-то в глубине кварталов начинает пахнуть корицей и жареным хлебом. Потом – запах дизельного дыма от первых автобусов. Потом – голоса, гудки, скрип тележек с фруктами. И только, когда всё это складывается в один большой нестройный хор – город наконец открывает глаза.

Патрисия Ломоносова не замечала рассвета. Она уже была в больнице.

Шестой этаж. Отделение кардиохирургии Национального госпиталя Шри-Ланки – длинный коридор с флуоресцентным светом, запах антисептика и озона, тихое попикивание мониторов за закрытыми дверями. Патрисия шла по этому коридору так же уверенно как ходят люди, которые знают каждую плитку под ногами. Каждую царапину на стене. Каждую историю за каждой дверью – потому, что она сама была частью этих историй. Здесь умирали и выживали. Здесь плакали и молчали. Здесь она научилась тому, что в медицинских учебниках не пишут: иногда самое важное – просто остаться.

Ей было двадцать шесть лет. Год назад она с отличием окончила медицинский факультет университета Коломбо – диплом врача, специализация кардиохирургия, средний балл, который заставил деканат переспросить дважды. Теперь она была здесь. В том самом отделении, где мечтала работать с четырнадцати лет – с того дня, когда впервые прочитала про операцию на открытом сердце в старом медицинском журнале найденном на книжном рынке Петтах. Она помнила тот журнал до сих пор. Потрёпанные страницы. Схемы разрезов. Фотографии операционной – яркий свет, зелёные халаты, сосредоточенные лица. Что-то в этом притягивало. Не кровь. Не драма. Что-то другое. Точность. Тишина. Ответственность, которая тяжелее любого камня.

Она была молода. Стройна. Красива той сдержанной красотой которую не замечаешь сразу – замечаешь потом, когда она уже ушла. Тёмные волосы убраны назад. Взгляд прямой, чуть холодноватый – не от высокомерия а от привычки концентрироваться. Мужчины замечали. Она – нет. Точнее – замечала, но не придавала значения. Сердце у неё было занято. Полностью. Без остатка. Просто не тем чем обычно.

* * *

Заведующий отделением Станислав Викторович Громов встретил её в первый день с папкой историй болезней под мышкой и выражением человека у, которого нет времени на церемонии. Шестьдесят лет. Серебристые волосы. Круглые очки, которые он постоянно поправлял – не потому, что они съезжали, а по привычке. Жест, который означал, что он думает.

– Ломоносова, – сказал он вместо приветствия. – Пойдёте ассистировать. Митральный стеноз, плановая вальвулопластика. Через сорок минут.

– Я готова, – ответила она.

Он посмотрел на неё поверх очков. Коротко. Оценивающе. Поправил очки. – Посмотрим.

Станислав Викторович был из тех хирургов старой школы для, которых операционная была храмом а хирургический инструмент – священным предметом требующим уважения. Тридцать два года практики. Шестьсот восемьдесят четыре операции на открытом сердце. Он не терпел суеты, не терпел разговоров в операционной и не терпел, когда молодые специалисты путали уверенность с самонадеянностью. Патрисия слышала о нём ещё на втором курсе. Говорили – требовательный. Говорили – холодный. Говорили – лучший.

Патрисия не была самонадеянной. Она была точной. Это он понял в первую же операцию – когда она накладывала швы. Тихо, сосредоточенно, с той особой аккуратностью, которая бывает только у людей для, которых это не работа а язык. Игла шла ровно. Стежки – как написанные. Один к одному. Четыре миллиметра. Четыре. Четыре. Четыре. Без дрожи. Без спешки. Без лишних движений.

Станислав Викторович наблюдал молча. После операции – когда они снимали перчатки в предоперационной – он сказал только одно:

– Где вы этому научились?

– Практиковалась, – ответила она.

– На чём?

– На апельсинах, – сказала она без улыбки. – Три года. Каждый вечер. Сначала – просто через кожуру. Потом – через несколько слоёв. Потом с завязанными глазами.

Он снял очки. Посмотрел на неё внимательно – уже иначе. Надел обратно.

– Хорошо, – сказал он наконец. Это была его высшая похвала.

* * *

Первые месяцы Патрисия жила в ритме, который сама себе выстроила – подъём в пять тридцать, больница в шесть, обходы, операции, разборы, снова операции. Домой – в девять, иногда в десять, иногда в час ночи. Коллеги звали её на ужины, на дни рождения, на вечеринки в баре на Гэлл-Фейс, где по пятницам играли живую музыку и можно было выпить ледяного King Coconut с ромом и смотреть на океан. Она вежливо отказывала.

Не потому, что была нелюдимой. – она боялась остановиться. Боялась, что, если остановится – придётся думать о чём-то кроме работы. А думать было не о чем. Или – она убеждала себя, что не о чем.

Отца она не знала. Мать не говорила о нём никогда – ни имени, ни лица, ни истории. Только однажды, когда Патрисии было лет семь и она спросила напрямую – мать сказала: «Его нет. Больше не спрашивай». Голос был такой, что Патрисия не спросила. Никогда. Научилась не спрашивать – как учатся не трогать старую рану. Осторожно обходить. Делать вид, что не болит.

Работа была её семьёй. Операционная – её домом. Сердца, которые она держала в руках – её ответственностью. Этого было достаточно. Она думала – этого достаточно.

* * *

Всё изменилось в обычный четверг.

Двадцать три часа сорок минут. Патрисия уже собиралась уходить – накинула куртку, взяла ключи, мысленно уже была дома – когда по коридору прокатилась каталка. Быстро. Слишком быстро для планового перевода. Молодой парень. Двадцать один год по документам. Серый как бумага, с синюшным оттенком губ, который она научилась читать мгновенно – острая сердечная недостаточность на фоне декомпенсированного порока митрального клапана. Давление падало. Сатурация – семьдесят восемь процентов и продолжала падать.

Дежурный хирург – молодой, растерянный – посмотрел на неё. В его взгляде было то, что она ненавидела видеть в операционной: сомнение.

– Ломоносова. Вы ещё здесь?

– Да, – сказала она. И сняла куртку.

* * *

Операция длилась четыре часа двенадцать минут.

Патрисия не считала время. Она не считала никогда – время в операционной течёт иначе, сжимается и растягивается по своим законам. Она считала шаги: разрез, доступ, аппарат, клапан, шов. Один шаг за другим. Методично. Без паники. Паника – это роскошь для тех у кого нет дела.

Дважды сердце останавливалось. Дважды она его запускала. Руки ровные. Голос – тихий, спокойный, почти монотонный. Именно такой голос нужен в операционной: не тот, который командует, а тот, который держит. Как якорь.

На третий раз – когда монитор снова показал прямую линию и анестезиолог Рамеш уже потянулся к протоколу фиксации смерти – она не отступила.

– Ещё раз, – сказала она тихо.

– Патрисия, он—

– Ещё. Раз.

Рамеш посмотрел на неё. Потом – на монитор. Потом снова на неё. И подал разряд.

Тишина. Три секунды, которые длились вечность.

И потом – неровный, слабый, живой – сигнал на мониторе.

Она не изменилась в лице. продолжила работать.

* * *

Когда всё закончилось и парень – стабильный, живой, невероятно живой – лежал в реанимации, Станислав Викторович нашёл её в ординаторской. Было половина пятого утра. Она сидела с холодным чаем и смотрела в стену. Не потому, что устала. – иногда после нужно лишь посидеть. Дать телу понять, что всё кончилось. Что можно отпустить.

– Почему не сдались? – спросил он без предисловий.

Патрисия подумала. Настоящая пауза – не для красоты, а потому, что вопрос был настоящим.

– Потому, что он хотел жить, – сказала она. – Я это видела. Даже, когда он уже не мог этого показать – я видела. В том как он держал давление. В том как сердце каждый раз пыталось.

Станислав Викторович сел напротив. Долго смотрел на неё. За окном начинало светать – первый слабый намёк на рассвет над Коломбо.

– Патрисия, – сказал он в конце концов. – Я хочу сделать вам предложение. Профессиональное. В Чикаго есть клиника. Клиника Святого Луки. Лучшее кардиохирургическое отделение в Северной Америке – может быть в мире. Я туда перехожу через три месяца. – Он сложил руки на столе. – Я хочу, чтобы вы поехали со мной.

Патрисия опустила стакан. Посмотрела на него.

– Почему я? – спросила она прямо. Не из скромности. Из потребности понимать.

– Потому что, – он встал, – я за тридцать два года видел двух хирургов с такими руками. Первый был мой учитель. Профессор Кириллов. Умер в восемьдесят семь лет прямо в операционной – во время обхода. – Пауза у двери. – Второй – вы.

Он вышел. Патрисия осталась одна.

За окном Коломбо светлел – негромко, неторопливо, по-своему. Запах кофе откуда-то снизу. Крики чаек над портом. Обычное утро города, который никуда не торопится.

Она подумала про Чикаго. Про Америку. Про парня в реанимации чьё сердце останавливалось трижды и запустилось. Она подумала про свои руки – про три года апельсинов, про бессчётные часы, про то чего она ещё не знает и чему хочет научиться.

Если сердце хочет жить – оно живёт, подумала она.

И решила.

Патрисия Ломоносова выросла в доме, где не было отца и почти не было разговоров об этом.

Мать – Анита Ломоносова, учительница математики в государственной школе в районе Коломбо-7 – была женщиной строгой, умной и очень одинокой. Не той одинокостью, которая ищет общества. Той, которая давно привыкла к себе и перестала замечать, что что-то не так. Она хорошо готовила карри, выращивала на балконе бугенвиллею и никогда не говорила об Арджуне Фернандо.

Никогда.

Патрисия научилась не спрашивать в восемь лет. До этого спрашивала – сначала наивно («мама, а папа где?»), потом настойчиво («у всех в классе есть папы»), потом один раз – со злостью («почему ты никогда не отвечаешь?»). После этого раза мать посмотрела на неё долго – не сердито, а устало, так устало, что Патрисии стало стыдно – и сказала: «Его нет. Больше не спрашивай». И что-то в этом голосе было такое, что вопросы закончились.

Они жили вдвоём. Скромно, но достаточно. По утрам мать варила чай и читала газету. По вечерам проверяла тетради. По воскресеньям они ходили на рынок Петтах – шумный, яркий, пахнущий специями и рыбой и свежими цветами. Патрисии нравился рынок. Там можно было потеряться и не думать ни о чём.

Книги она полюбила рано. Мать поощряла – водила в библиотеку, покупала на развалах. В двенадцать лет Патрисия читала то, что полагалось читать в шестнадцать. В четырнадцать – наткнулась на старый медицинский журнал в стопке у букиниста на Петтах. «Хирургия сердца: от мечты к реальности». Потрёпанный, с загнутыми страницами, с чьими-то пометками на полях карандашом – аккуратными, профессиональными. Стоил три рупии. Она купила.

Читала три дня. Перечитала. Схемы разрезов. Анатомические рисунки. Фотографии операционной – яркий свет, зелёные халаты, сосредоточенные руки. Что-то в этом притягивало – не кровь и не драма. Что-то другое. Точность. Абсолютная сосредоточенность. Ответственность, которая тяжелее любого камня – и тем не менее её несут.

С этого дня она знала, что будет делать.

* * *

Медицинский факультет университета Коломбо она поступила без блата и без репетиторов. Лишь – сдала. С результатом, который заставил приёмную комиссию переспросить дважды: «Вы уверены, что это правильные данные?». Она была уверена.

Шесть лет учёбы. Анатомия, физиология, патология, фармакология – она впитывала всё методично как впитывают язык: сначала слова, потом грамматика, потом ты начинаешь думать на нём и не замечаешь этого. Клинические практики она проходила с отличием. Преподаватели писали в характеристиках: «редкая сосредоточенность», «исключительная аккуратность при выполнении манипуляций», «способна удерживать внимание в нестандартных ситуациях».

Она не тусовалась с однокурсниками. Не потому, что не нравились – всего лишь каждый вечер дома её ждали апельсины и хирургическая игла.

Три года. Каждый вечер. Сначала – через кожуру, медленно, привыкая к сопротивлению материала. Потом – через несколько слоёв одновременно. Потом – с завязанными глазами. Потом – на время. Игла шла ровно. Стежки – один к одному. Четыре миллиметра. Четыре. Четыре. Без дрожи.

Мать однажды заглянула в комнату. Посмотрела. Ничего не сказала – только плотнее прикрыла дверь, чтобы не мешать.

* * *

Первый день в отделении она помнила во всех деталях.

Шесть утра. Ещё темно. Лифт на шестой этаж – старый, медленный, с металлической сеткой вместо двери. Запах антисептика, который она почувствовала ещё в холле – резкий, знакомый по практикам, но здесь другой. Здесь он был постоянным. Домашним.

Коридор отделения. Длинный, с флуоресцентным светом, который не меняется ни в шесть утра ни в полночь. Тихое попикивание мониторов за закрытыми дверями – каждый со своим ритмом, своей историей. Медсестра Чамари на посту – пожилая, опытная, с тем взглядом, которым встречают всех новых ординаторов: «посмотрим».

– Доктор Ломоносова?

– Да.

– Заведующий ждёт.

Она шла по этому коридору и думала: вот оно. Вот место. Здесь я буду работать. Здесь я буду учиться. Здесь – важное.

Коридор был обычным. Плитка. Стены. Двери. Но она чувствовала его иначе – как пространство, где происходит то, что имеет значение. Не всегда заметное снаружи. Но – настоящее.

* * *

Первая самостоятельная операция случилась через четыре месяца.

Не экстренная – плановая. Пациентка Семали, пятьдесят восемь лет, стеноз аортального клапана средней степени. Станислав Викторович стоял рядом – не вмешивался, только наблюдал. Страховка. Молчаливая, тяжёлая.

Патрисия сделала разрез. Ровно. Как на апельсинах. Только это не апельсин – это человек. Живой. Дышащий – пока. Потом – нет, потому, что аппарат искусственного кровообращения взял на себя эту работу. Её работа – клапан. Точность. Следующий шаг.

Она не дрожала. Не потому, что не боялась. Потому, что страх – это информация, не инструкция. Страх говорит: осторожно, здесь важно. Хорошо. Осторожно. Здесь важно. Делаем.

Операция длилась три часа семь минут. Чисто. Без осложнений.

Когда она снимала перчатки – руки наконец-то задрожали. Чуть. Секунд десять. Потом перестали.

Станислав Викторович стоял рядом и смотрел.

– Хорошо, – сказал он. Повернулся. Ушёл.

Патрисия стояла одна в предоперационной с дрожащими руками и улыбалась. Никто не видел.

Глава вторая

Новый свет

Аэропорт О'Хара встретил Патрисию оглушительным гулом – таким мощным, что первые несколько секунд она просто стояла и слушала. Сотни голосов на десятках языков. Объявления по громкой связи. Скрип колёсиков чемоданов по плитке. Запах кофе из автомата – резкий, американский, не тот, что в Коломбо. Чикаго – не Коломбо. Здесь всё было громче, быстрее, холоднее. Январь. Минус восемнадцать за стеклом. После Шри-Ланки это казалось другой планетой.

Станислав Викторович шёл рядом – уверенно, без суеты, лавируя в толпе как человек, который знает куда идёт. Он прилетал в Чикаго много раз. Это было видно по тому как он шёл.

– Вы не боитесь? – спросил он, не оборачиваясь.

– Врачи не боятся, – ответила она. – Врачи адаптируются.

Он усмехнулся – коротко, почти незаметно. Именно это он и хотел услышать.

* * *

Клиника Святого Луки оказалась огромной – восемнадцать этажей стекла и стали в самом сердце Мичиган-авеню. Снаружи она выглядела скорее как штаб-квартира банка чем больница – строгая, холодная, безупречная. Внутри – другое. Внутри она дышала. Вполголоса, сосредоточенно, как дышит человек, который делает важную работу и знает это. Отделение кардиохирургии занимало седьмой и восьмой этажи – коридоры шире чем в Коломбо, оборудование новее, воздух чище, свет ровнее. Здесь оперировали президентов, миллиардеров, рок-звёзд. Здесь умирали и воскресали люди о, которых писали газеты. И здесь Патрисию никто не знал.

– Доктор Ломоносова, – представил её Станислав на утренней планёрке – восемь человек за длинным столом, кофе, папки, усталые лица врачей, которые уже отработали ночь. – Наш новый хирург. Лучшие руки, которые я видел за тридцать лет практики.

Коллеги вежливо кивнули. Скептически. Молодая – двадцать шесть, это видно. Женщина – в кардиохирургии до сих пор не норма, хотя никто об этом вслух не говорит. Иностранка – лёгкий акцент, незнакомое имя. Три причины не доверять. Патрисия встретила все эти взгляды спокойно. Один за другим. Без улыбки.

Ничего, подумала она. Я умею ждать.

Она умела. Три года апельсинов это не только о руках. Это об умении делать снова и снова – без немедленного результата, без аплодисментов, без подтверждения. Просто – делать. Пока не получится правильно. А потом ещё раз – чтобы закрепить.

* * *

Первые дни она изучала клинику как изучают новый инструмент – методично, без спешки. Запоминала где, что лежит. Как работает система заказа крови. Какие анестезиологи как общаются в операционной. Кто из медсестёр опытный а кто ещё учится. Мелочи, которые в нужный момент становятся важными.

Доктор Майкл Харт – тридцать восемь лет, руководитель резидентуры, специализация по аортокоронарному шунтированию – появился на второй день. Среднего роста. Тёмно-русые волосы чуть не причёсаны. Синие глаза с тем выражением, которое Патрисия сразу классифицировала как «умный человек, который умеет слушать». Он поставил на её стол стакан кофе – не спрашивая, не представляясь, как будто они знакомы давно.

– С молоком, – сказал он. – Если не угадал – говорите.

– Без молока, – сказала она.

– Запомню. – Взял стакан обратно. Отпил сам. – Завтра принесу правильный.

И ушёл. Патрисия смотрела ему вслед секунду. Потом вернулась к картам пациентов.

* * *

Как раз в этот первый день – когда после планёрки она разбирала вещи в ординаторской – в дверь постучали. Несильно. Почти вопросительно.

На пороге стоял молодой мужчина лет двадцати трёх. Высокий, темноволосый, в джинсах и тёмно-синем свитере – явно не персонал клиники. Лёгкий шрам у левого ключичного сустава – там, где два года назад она накладывала последний шов в четыре часа утра в Коломбо держа в руках сердце, которое останавливалось трижды.

Она узнала шрам раньше чем лицо.

– Вы меня не помните, – сказал он по-английски с лёгким акцентом – знакомым, южноазиатским. – Но я помню вас. Каждый день.

Патрисия опустила стетоскоп.

– Коломбо. Двадцать один год. Порок митрального клапана с острой сердечной недостаточностью. Четыре часа двенадцать минут. – Она посмотрела ему в глаза. – Я помню каждого пациента.

Он улыбнулся – немного растерянно, немного радостно. Как улыбаются люди, которые не были уверены, что их помнят.

– Меня зовут Даниэль. Даниэль Фернандо. Я переехал в Чикаго три месяца назад. Учусь в медицинской школе Northwestern. – Он помолчал. Посмотрел в сторону – как будто собирался с духом. – Я хотел стать врачом. Из-за вас. Из-за того, что вы сделали тогда. Я видел ваши глаза поверх маски и подумал – вот так должны выглядеть люди, которые помогают другим.

Патрисия смотрела на него. В ординаторской было едва слышно – только гул вентиляции и далёкое попикивание мониторов в коридоре. За окном Чикаго лежал под снегом – серый, холодный, равнодушный к чужим историям.

– Садитесь, – сказала она. – Расскажите как вы.

Он сел. И она – впервые за много месяцев – выключила часть себя, которая считает время.

* * *

Той же ночью кабинет Станислава Викторовича светился до полуночи.

Он сидел один, глядя на экран ноутбука. На экране – личное дело Патрисии Ломоносовой. Он открывал его уже в третий раз за вечер. Не потому, что забыл, что там написано. Потому, что ему нужно было снова увидеть это имя. Убедиться. Снова взвесить – правильно ли он делает. Всё ли верно.

За окном шёл снег. Редкий, ночной.

Станислав Викторович знал одну вещь которую не знала она. Одну вещь которую он нёс уже двадцать пять лет – с того дня, когда умирающий Арджун Фернандо взял его за руку и попросил. Просто попросил. И он пообещал.

Он знал кто её отец.

И точно поэтому он привёз её сюда. Не только потому, что у неё лучшие руки, которые он видел за тридцать два года. Хотя и это правда.

Он закрыл ноутбук. Долго смотрел в темноту за окном.

Время пришло.

Первую неделю в Чикаго Патрисия почти не спала.

Не потому, что не могла – могла, она умела спать везде и при любом шуме, это развивается само собой за годы дежурств. – не хотела. Слишком много нового. Слишком много, что нужно было уложить в голове.

Клиника Святого Луки изнутри была другой чем снаружи. Снаружи – холодная, корпоративная, стеклянная. Внутри – живая. Каждый этаж со своим запахом, своим ритмом, своей температурой. Седьмой и восьмой – кардиохирургия – пахли иначе чем в Коломбо. Чище как-то. Суше. И тише – здесь меньше говорили в коридорах. Работа шла по-другому: быстрее, протокольнее, с большим количеством документов. Каждый шаг – запись. Каждое решение – обоснование. Сначала это казалось лишним. Потом – поняла зачем.

Квартиру ей нашёл Станислав – небольшую, на двадцать третьем этаже жилого комплекса в трёх кварталах от клиники. Стандартная мебель. Серый ковёр. Вид на Мичиган-авеню – длинная улица с огнями, снег, машины внизу. По ночам Чикаго не засыпал – мигал, гудел, жил. Первую ночь она стояла у окна и глядела. Думала про Коломбо. Про мать. Про то, что теперь между ними десять тысяч километров и тринадцать часовых поясов.

Позвонила на третий день. Мать взяла сразу – как будто ждала.

– Как там?

– Холодно, – сказала Патрисия.

– Ешь горячее.

– Ем.

Короткий разговор. Они всегда так разговаривали – коротко, без лишних слов. Не потому, что нечего было сказать. – так сложилось. Главное передавалось в другом: в том, что позвонила. В том, что взяла трубку.

* * *

Коллеги присматривались.

Это было видно – тонко, без грубости, но видно. На планёрках её слушали чуть более внимательно чем других – с той особой концентрацией, которая означает: ждём ошибки. Или наоборот – ждём подтверждения, что всё правда и Громов не преувеличил.

Доктор Лин – анестезиолог, сорок лет, быстрая и точная – первой подошла сама. Во вторник утром, у кофемашины.

– Вы из Шри-Ланки?

– Да.

– Там хорошая медицинская школа. Я читала несколько статей из Национального госпиталя. – Пауза. – Добро пожаловать.

Коротко. Без лишнего. Патрисия оценила.

Резиденты держались осторожно – молодые, в основном американцы, один кореец и одна девушка из Нигерии, Адаора. Адаора подошла на третий день – встала рядом в коридоре и сказала:

– Вы тоже приходите первой?

– Да.

– Хорошо. Я буду знать, что не одна.

С этого началась их дружба – сдержанная, профессиональная, но настоящая. Они редко разговаривали о личном. Но – понимали друг друга. Двое людей, которые приехали издалека и работают вдвое усерднее, чтобы это не имело значения.

* * *

Первая операция в клинике Святого Луки случилась на восьмой день.

Ассистент на шунтировании – пациент Адамс, шестьдесят семь лет, тройное поражение коронарных артерий. Майкл Харт оперировал. Патрисия стояла напротив – ассистент, не основной хирург. Её задача: держать, подавать, страховать. Наблюдать.

Она наблюдала.

Майкл работал иначе чем Станислав. Не хуже и не лучше – иначе. У Станислава была монументальность – каждое движение взвешенное, окончательное. У Майкла – точность другого рода. Быстрее. Экономнее. Ни одного лишнего движения – но не потому, что он думает над каждым, а потому, что тело уже знает. Восемь лет такой работы. Тело знает.

После операции – в предоперационной – он сказал:

– Хорошие руки. Я заметил.

– Спасибо.

– Не комплимент. Наблюдение. – Он снял маску. – Завтра утром у меня сложный случай. Хотите ассистировать?

Патрисия посмотрела на него. Первый раз – внимательно, не как на коллегу на планёрке. Синие глаза. Спокойный взгляд без лишнего. Человек, который говорит то, что думает.

– Да, – сказала она.

– В шесть тридцать.

– Буду в шесть.

Он усмехнулся. Ушёл. И в точности тогда – на восьмой день – Патрисия почувствовала, что Чикаго начинает становиться не чужим.