Ведьма из Сызрани. Не забудь

Алёша посмотрел на насос. Потом на неё. Доел кашу. Вытер рот рукавом — Егоровская привычка, никто его не учил.

— Дедушка дал, — сказал он.

— Какой дедушка?

— Внизу. — Алёша слез с табуретки. Подошёл к коробке. — Он мне даёт. А я — отношу. — Пауза. — Михеичу отнёс. На крыльцо. Ночью.

— Ночью?! Ты выходил ночью на улицу?!

Алёша подумал.

— Не на улицу, — сказал он. — Снизу. Там близко. Под кроваткой — потом под Баюшкой — потом под домом — потом под дорогой — потом наверх. — Пауза. — Как в метро. Только темно.

Василиса села на пол. Рядом с коробкой.

Модест спрыгнул с печки. Подошёл. Заглянул в коробку. Через Василисино плечо.

В коробке было много.

Варежка. Детская. Красная, с белым оленем. Одна.

Ключ. Большой, бронзовый, с бородкой — от амбарного замка.

Очки. В роговой оправе. С одной треснутой линзой.

Пачка писем. Перевязанная бечёвкой. На верхнем конверте — «Полевая почта 48722. Шишкину Николаю». Штемпель — сорок третий год.

Обручальное кольцо. Тоненькое. Стёртое почти до нитки.

Маленький резиновый крокодил. Зелёный. С отгрызенным хвостом.

Тетрадка. В косую линейку. На обложке: «Тетрадь по чистописанию ученицы 2 „Б“ класса Лёшкиной Виты».

И фотография. Без рамки. Мужчина в военной форме. С орденом. Улыбается.

Тот самый. Из контейнера у «Момента».

— Это всё — дедушка дал? — спросила Василиса.

— Это — что потеряли, — сказал Алёша. — Давно. А это, — он показал на фотографию, — это не потеряли. Это выбросили. — Он нахмурился. Впервые — по-настоящему, как Гаша, как Евдокия Марковна. — Дедушка говорит — нельзя. Потерянное — к нему можно. А выброшенное — нельзя. Его слишком много. У него места нету.

Модест долго смотрел на коробку.

Потом осторожно, лапой, тронул крокодила с отгрызенным хвостом.

— Это Андрюшкин, — сказал он. Тихо. — Отца твоего. Семьдесят девятый год. Он его в Волге утопил. Купался с бабушкой у затона. Плакал. Агафья водяного просила вернуть. Прохор сказал — «не у меня». — Пауза. — Я помню. — И замолчал. И добавил, тише: — Пока — помню.

Василиса взяла крокодила. Резиновый. Тёплый.

Нитка от него шла — к ней. Тонкая. Золотая. Через отца. Через бабушку. Через пятьдесят два года.

— Алёша, — сказала она. — А дедушка — он какой?

Алёша подумал. Долго. Поискал слово.

— Большой, — сказал он. — Пыльный. Мягкий. — Пауза. — Как бабушкин шкаф. Если в него залезть.

— Он злой?

— Нет. — Алёша покачал головой. — Он устал. — Ещё пауза. — И ему страшно.

— Чего ему страшно?

Алёша посмотрел на неё. Серьёзно. Не как трёхлетний. Как человек, который знает что-то очень важное и не знает, как это объяснить взрослым.

— Что его забудут, — сказал он. — Совсем. Тогда он — всё. Тогда всё, что у него, — всё. Насовсем.

В понедельник в студию «Отпусти» записалось восемьдесят человек.

Василиса узнала от Анжелы.

Анжела пришла в субботу, как всегда, с огурцами — теперь уже не пересоленными, она научилась. Села на табуретку. Поставила банку на стол. И сказала:

— Вася. Моя группа. Вязальная. Из дома культуры. — Пауза. — Половина ушла. К этой. К Лёгкой.

— Вязать?

— Отпускать. — Анжела помолчала. — Лидия Михайловна отнесла в контейнер альбом. Свадебный. Пятьдесят лет прожили с Виктором Иванычем. Виктор Иваныч в прошлом году умер. Она сказала — «тяжело смотреть». — Анжела посмотрела в окно. — А вчера пришла на вязание. Села. Взяла спицы. И спросила: «А я замужем была?»

На кухне стало тихо.

— Совсем не помнит? — спросила Василиса.

— Помнит, — сказала Анжела. — Если сказать. Скажешь — «Виктор Иваныч» — она: «А, да. Витя. Конечно». — Пауза. — А сама — не вспоминает. Как будто кто-то вынул. И положил на дальнюю полку. И ключ потерял.

Анжела помолчала. Потом посмотрела на Василису. Внимательно.

— Вася. Я двадцать лет на это потратила. Я — помнишь? — удачу у людей воровала. Камнем. — Она говорила ровно. Она всегда говорила об этом ровно — с того самого октября, с огурцов. — И я тогда думала — у них много, не убудет. А у неё, у Лёгкой, — она не ворует. Она людям говорит: «отдайте сами». И они отдают. Сами. И им — легко. — Пауза. — Вот это — страшнее. Камень я хоть держала. В руке. А она — ничего не держит.