Ведьма из Сызрани. Снегурка

— Сколько у неё времени? — спросила она. — Этот… отец. Когда он её заберёт?

— На солнцеворот, — сказала Василиса. — Двадцать второго декабря.

— Сорок дней, — сказала Тамара Геннадьевна. Быстро. Привычно считая. — А если не заберёт?

— Тогда она останется. Здесь. До весны. — Василиса помолчала. — А весной — растает.

Тамара Геннадьевна смотрела на неё.

— Если только… — Василиса не договорила. Сама не знала, что «если только».

— Если только — что?

— Не знаю, — сказала Василиса честно. — Пока не знаю.

Тамара Геннадьевна долго молчала. Смотрела на сарай. На щель в двери. На белую босую ногу, которая виднелась в щели, — девочка подтянула её под себя, на сено.

Потом открыла папку. Достала бланк. Ручку. Начала писать. Быстро. Ровным почерком отличницы, двадцать два года заполнявшей одни и те же формы.

— Что вы пишете? — спросил Егор.

— Акт обследования, — сказала Тамара Геннадьевна, не поднимая головы. — «По месту выезда ребёнок не обнаружен». — Она помолчала. — «Со слов заявителя, гражданина Кузнецова В. М., несовершеннолетняя находится у родственников. Местонахождение уточняется».

Сержант за её спиной открыл рот шире.

— Тамара Геннадьевна, — сказал он. — Так она же в сарае.

Тамара Геннадьевна подняла на него глаза. Сержант закрыл рот.

— Вы её видели, сержант? — спросила она.

— Ну… да. Белая такая. Босиком.

— Белая босая девочка, которая сидит при минус двенадцати на сене и от которой рука покрывается инеем, — медленно проговорила Тамара Геннадьевна. — Вы это хотите вписать в рапорт? В свой первый месяц службы?

Сержант подумал.

— Не обнаружен, — сказал он.

— Не обнаружен, — согласилась Тамара Геннадьевна.

Она дописала. Подписала. Протянула Егору.

— Подпишите как участковый. — Это даёт вам десять дней. Через десять дней — повторный выезд. Плановый. — Она посмотрела на Василису. — Если к этому времени у ребёнка не будет документов, законного представителя и тёплой одежды, — она запнулась, — то есть… Если не будет документов — я её заберу. И никакой акт мне не поможет. Меня уволят, а её всё равно заберут. Только уже не я, а кто-то, кто инея не видел.

Она закрыла папку.

— Десять дней, Круглова, — сказала она. — Двадцать второе ноября.

Она пошла к калитке. Сержант — за ней.

У калитки Тамара Геннадьевна остановилась. Обернулась.

— Владимир Михеевич, — сказала она. — Ей что-нибудь нужно? Еда? Одежда?

Михеич стоял посреди двора. В телогрейке. Без шапки.

— Мороженое, — сказал он. — Она снег ест. Но сказала — хочет попробовать мороженое. Сосед мальчишка ей рассказал.

Тамара Геннадьевна кивнула.

Ушла.

Через сорок минут к калитке Михеича подъехала служебная «Лада». Из неё вышел молоденький сержант. С двумя пакетами из «Магнита». Поставил их у калитки. Сел обратно. Уехал.

В пакетах было сорок восемь пломбиров. В вафельных стаканчиках. И записка — на бланке отдела опеки, ровным почерком отличницы:

«Это не взятка. Это — гуманитарная помощь. Т. Г. С.».

Глава 4. Сорок восемь пломбиров

Первый пломбир она ела полчаса.

Сидела на сене в сарае, держала вафельный стаканчик двумя руками, как держат свечку в церкви, и откусывала по крошечному кусочку. Не жевала. Держала во рту, пока не растает. Глотала. Закрывала глаза.

Михеич сидел на перевёрнутом ящике у двери. Смотрел.

— Ну как? — спросил он, когда стаканчик кончился.

Девочка открыла глаза. Чёрные. Блестящие.

— Сладко, — сказала она. Удивлённо. — Снег — не сладкий. Лёд — не сладкий. А это — сладкое и холодное. Сразу. — Она подумала. — Я не знала, что так бывает.

— Ещё хочешь?

Девочка посмотрела на пакеты у двери. На сорок семь оставшихся пломбиров.

— Хочу, — сказала она. — Но потом. Сейчас — я думаю.

— О чём?

— О том, что бывает сладкое и холодное, — сказала она. — Я сто лет назад не знала. И двести лет назад не знала. — Она вдохнула, по-детски, глубоко. — Отец не знает. Я ему расскажу.

Михеич отвернулся. Посмотрел на велосипедные колёса на стене.

Пломбиры он сложил в бочку из-под дождевой воды, которая стояла в углу двора и зимой всё равно пустовала. Бочку прикрыл фанерой. Сверху положил кирпич — от кошек. Девочка смотрела, как он это делает, и сказала: «Ты как отец. Он тоже всё прячет. Под лёд».

Михеич не знал, комплимент это или нет.

Спать она не спала.

Михеич понял это в первую же ночь. Он постелил ей на сене старый тулуп — овчиной вверх, она отказалась: «горячо», тулуп пришлось убрать. Тогда он постелил брезент. Она легла на брезент, на бок, подложив ладони под щёку, как ложатся спать дети. Закрыла глаза.

Михеич ушёл в дом. Лёг. Не спал. В три часа ночи встал, надел валенки, вышел.

Девочка сидела у двери сарая. На пороге. Смотрела на небо.

— Ты чего не спишь? — спросил он.

— Я не сплю, — сказала она. — Никогда. — Она подумала. — Мы не спим. Мы ждём. Пока снег идёт — мы ходим. Пока не идёт — ждём.

— Чего ждёте?

— Снега, — сказала она просто. — Или солнцеворота.

Михеич постоял. Потом сходил в дом, принёс табуретку. Сел рядом с ней. Не близко. На расстоянии ладони.

— Тогда я тоже посижу, — сказал он.

— Тебе холодно.

— Мне восемьдесят три года, — сказал Михеич. — Мне всегда холодно. Хоть здесь, хоть в доме. — Он помолчал. — Клава меня грела. Двенадцать лет как не греет. Так что разницы никакой.

Девочка посмотрела на него. Долго.

— Клава — это которая шарф вязала?

— Она.

— Она тёплая была?

Михеич подумал.

— Тёплая, — сказал он. — Как печка. Ворчливая. Как печка, когда в ней дрова трещат. — Он помолчал. — Она бы тебя сразу в дом потащила. Чаем поить. С малиной. И ты бы растаяла.

Девочка тронула шарф. Голубой конец. Без кисточки.

— А шарф — не жжётся, — сказала она. — Почему?

Михеич долго молчал.

— Потому что она его не доделала, — сказал он наконец. — Кисточку. Не успела. — Он смотрел на звёзды. — Может, вещь, которую не доделали, — она ещё не совсем тёплая. Ещё ждёт.

Девочка смотрела на него.

Потом медленно — на сантиметр — подвинулась ближе. К его табуретке.

И Михеич увидел, как с её ресницы сорвалась капля. Блеснула под луной. Упала на порог сарая.

И замёрзла. Сразу. Маленькой круглой льдинкой.

Утром Василиса пришла с Модестом и с сантиметровой лентой.

— Встань к косяку, — сказала она девочке. — Ровно. Пятками к стене.

Девочка встала. Василиса отметила карандашом на дверном косяке сарая — над белой макушкой. Записала дату. «13.11».

— Зачем? — спросил Михеич.

— Модест сказал, — ответила Василиса.

Модест сидел на перевёрнутом ящике. Смотрел на девочку.

— Она тает, — сказал он. Не Михеичу — Михеич бы услышал только «мяу». Василисе. — Не от тепла. От другого. — Кот помолчал. — В тридцать третьем она шла по Дворянской. Мимо всех. Ни на кого не смотрела. Ни к кому не подходила. — Он перевёл взгляд на Михеича. — А тут — «деда». Шарф. Табуретка рядом в три часа ночи. — Модест вздохнул. Тяжело. По-стариковски. — Васёна, это хуже батареи. Батарею можно не трогать. А это — само.

— Что — само?

— Привязывается, — сказал Модест. — Она привязывается. К нему. К шарфу. К пломбиру. К соседским детям. — Он помолчал. — А каждая ниточка, которая к ней от тёплого тянется, — это капля.

Василиса повернула ручку.

Ледяные звенящие нитки — те, что вчера расходились от девочки во все стороны, к снегу, к инею, на север, — были на месте. Но среди них, тонкие, неуверенные, появились другие. Тёплые. Не голубые — разные. Одна — к Михеичу, через шарф, толстая уже, как шерстяная пряжа. Одна — к Тане и Ване Сорокиным, в соседний двор, тонкая, розовая. Одна — совсем тоненькая, к Тамаре Геннадьевне, с её мокрым рукавом и сорока восемью пломбирами. Одна — к Гаше.

И на каждой — там, где тёплая нитка касалась девочки, — блестела капля.

Через неделю на косяке сарая было шесть отметок.

Василиса приходила каждое утро. Меряла. Записывала.

«13.11» — сто восемнадцать сантиметров.

«15.11» — сто семнадцать.

«17.11» — сто шестнадцать с половиной.

«19.11» — сто пятнадцать.

По полсантиметра в день. Иногда — по сантиметру. Когда Таня и Ваня приходили играть в снежки. Когда Гаша учила её считать до десяти. Когда Михеич читал ей вслух старую книжку — «Морозко», в мягкой обложке, с картинками, Клавину, из детства, — и она слушала, не мигая, и в конце спросила: «А почему падчерицу он отпустил, а мачехину дочку — заморозил?» — и Михеич ответил: «Потому что падчерица ему сказала „тепло, батюшка„, хотя ей было холодно. Из вежливости», — и девочка долго молчала, а потом сказала: «Я бы тоже отпустила. Вежливых — надо отпускать», — и с ресниц у неё упали три капли подряд.

Таяла не только высота.

Косички стали короче. Белое мерцающее — тоньше. Иней на ресницах больше не нарастал — только капли. Голос — тот, что звенел сосулькой, — стал мягче. Иногда, если прислушаться, в нём проскальзывало что-то тёплое. Детское. Совсем человеческое.

Михеич этого не видел. Или делал вид, что не видит. Он спал в сарае — каждую ночь, на раскладушке у двери, в двух тулупах и в валенках. Василиса уговаривала. Егор уговаривал. Зинаида Павловна приходила с блокнотом и зачитывала статистику пневмонии у пенсионеров старше восьмидесяти. Михеич выслушал. Сказал: «Зина, ты права». И пошёл спать в сарай.