Ведьма из Сызрани. Ревизия

Инесса Аркадьевна встала перед печкой — белой, в трещинках, огромной, — и закрыла глаза. Василиса почувствовала, как в комнате что-то сдвинулось. Ревизор смотрела. Смотрела так, как не смотрела даже Римма Гареевна — глубоко, профессионально, холодно. Как рентген.

Минута. Две.

Потом Инесса Аркадьевна открыла глаза. И на мгновение — на одно короткое мгновение — на её идеальном лице мелькнуло что-то. Изумление? Страх? Тоска? Василиса не успела понять.

— Лыков, — сказала ревизор ровным голосом. — Записывай. Узел регистрационный номер ноль сто восемьдесят три. Возраст — около трёхсот сорока лет. Мощность — высокая. — Она помолчала. — Очень высокая. Структура — нестандартная. Распределённая. Не соответствует ни одной из типовых схем Регламента. Источник питания… — Она запнулась. — Источник питания не определён.

— Как не определён? — тихо спросил Артём. — У меня на датчике вон какой фон.

— Не определён, Лыков. Узел черпает силу не из места силы, не из ведьмы и не из кровной линии. Он черпает её… — Инесса Аркадьевна посмотрела на Гроссбух на столе и не договорила. — Записывай: «не определён».

— Из людей, — сказала Василиса. — Он черпает её из людей. Из тех, кто сюда приходил. Из благодарности. Вы же видели.

Инесса Аркадьевна повернулась к ней.

— Круглова, — сказала она очень спокойно. — Я двадцать лет работаю в Департаменте. Я проверила сто сорок шесть узлов. Я знаю, как работают узлы. Узел — это механизм. Его можно измерить, оценить, оптимизировать и перенести. Всё, что нельзя измерить, — это поэзия. Поэзия не входит в мои полномочия.

И ушла в бабушкину комнату. Дверь закрылась. Загудел очиститель воздуха.

Артём посмотрел на Василису поверх ноутбука.

— Она врёт, — сказал он шёпотом.

— Что?

— Она врёт, — повторил Артём ещё тише. — Я с ней три года работаю. Когда она что-то видит, а записывать не хочет, у неё вот тут, — он показал на висок, — жилка дёргается. Сейчас дёргалась. Она увидела. Что-то она там увидела.

— Что?

— Не знаю. — Артём снял очки и протёр их краем свитера. — Но знаете, что странно? Она за три года ни разу не записала «не определён». Ни разу. У неё на всё есть графа.

С того дня ревизия пошла полным ходом.

Инесса Аркадьевна проверяла всё. Она измеряла линейкой расстояние от печки до стен. Брала пробы воды из колонки и пробы земли из-под крыльца. Пересчитывала банки на полке. Каждую. Подписывала на каждой маркером инвентарный номер, пока Фрол Евсеич не начал по ночам эти номера стирать. Она требовала у Василисы справки, которых не существовало: «Акт о передаче узла от предыдущей хранительницы», «Свидетельство о прохождении обучения», «Санитарно-эпидемиологическое заключение на банку „Совсем не трогать"».

Василиса сначала пыталась объяснять, потом спорить, потом просто молча кивала, как когда-то на совещаниях у Вадима Сергеевича. Помогало плохо.

Но хуже всего было с клиентами.

Клиенты продолжали приходить. Каждый день. И Инесса Аркадьевна, к их ужасу, на каждом сеансе присутствовала. Сидела в углу, на стуле, в белом костюме, с белым блокнотом, и записывала. Всё. «Время начала сеанса». «Время окончания». «Вид услуги по каталогу». «Стоимость». «Эффективность в процентах».

Первой не выдержала Зинаида Павловна.

Она пришла в среду с банкой огурцов — «просто так, по-соседски» — и с маленькой просьбой: у Геннадия Петровича разболелось колено, не могла бы Василиса «пошептать». Василиса пошептала. Колено Геннадия Петровича, судя по нитке, было в порядке; дело было в том, что он скучал по полётам, и тоска эта, как часто бывает у мужчин, ушла не в сердце, а в колено. Василиса подтянула к его нитке парочку воспоминаний — курсанты, небо над Волгой, рёв винтов — и колено, будем надеяться, должно было пройти к вечеру.

— Вид услуги? — спросила Инесса Аркадьевна из угла.

— Что? — растерялась Василиса.

— Вид услуги по каталогу. Лечение суставов? Снятие сглаза? Психологическая коррекция? Категория?

— Это… это просто колено.

— Значит, лечение суставов. Пункт четырнадцать-бэ. Стоимость?

— Нет никакой стоимости. Зинаида Павловна огурцы принесла. По-соседски.

— Натуральный обмен, — сказала Инесса Аркадьевна, записывая. — Опять.

Зинаида Павловна медленно повернулась на стуле.

Василиса, которая успела немного узнать бывшую завуч школы номер десять, почувствовала, как у неё холодеет спина. Так, наверное, чувствовали себя восьмиклассники, когда Зинаида Павловна медленно поворачивалась к ним от доски.

— Простите, — сказала Зинаида Павловна ледяным голосом. — А вы, собственно, кто?

— Ревизор Центрального собрания, — не поднимая глаз, ответила Инесса Аркадьевна.

— Я спрашиваю — вы кто? — повторила Зинаида Павловна. — По жизни. По-человечески. У вас имя есть? Мама у вас есть? Вы откуда?

Инесса Аркадьевна подняла глаза. Впервые на её лице появилось что-то похожее на замешательство.

— Это не относится к делу.

— Ещё как относится, — сказала Зинаида Павловна и поднялась. Она была ниже ревизора на голову, но в этот момент казалась выше. — Я тридцать лет в школе проработала. Я таких, как вы, видела. С проверками из гороно. Приезжали, сидели на уроках, записывали в блокнотики. «Время начала урока. Время окончания. Эффективность в процентах». А потом писали отчёты, что у нас дети плохо учатся. А то, что у Петровой мать пьёт, а у Сидорова отец сидит, и что Сидоров после моих уроков первый раз в жизни на вопрос ответил — это в блокнотик не помещалось. Не было для этого графы.

Инесса Аркадьевна молчала.

— Вы думаете, — продолжала Зинаида Павловна, — что Агафья Семёновна огурцы брала, потому что денег не умела считать? Она лучше вас считала. Она весь город наизусть знала. Кто кому сват, кто кому должен, кто с кем в ссоре. И огурцы брала, потому что огурец — это человек. Я эти огурцы сама сажала, сама поливала, сама солила. С укропом со своей грядки, с хреном, со смородиновым листом. Это я. Понимаете? Я в этой банке. — Она ткнула пальцем в банку на столе. — А в ваших деньгах кто? Никого.

Она надела пальто. Застегнула все пуговицы. Повязала платок.

— Василиса, спасибо за колено, — сказала она уже совсем другим, тёплым голосом. — Огурцы — тебе. А вам, — она повернулась к ревизору, — я бы двойку поставила. За невнимательность.

И вышла.

Калитка за ней издала такой торжествующий скрип, что с соседской яблони слетели две вороны.

Инесса Аркадьевна долго сидела неподвижно. Потом закрыла блокнот, встала и ушла к себе. Очиститель воздуха загудел.

— Ничего себе, — сказал Артём, который весь разговор просидел на веранде с открытым ртом. — Это кто?

— Соседка, — сказала Василиса. — Бывший завуч.

— Можно я её буду бояться? — спросил Артём.

— Нужно, — сказал Модест.

А вечером Василиса снова услышала. Из-за двери бабушкиной комнаты, сквозь гудение очистителя. Тихий, сдавленный звук.

На этот раз ей точно не показалось.

Луи, который теперь ночевал не в сумке у хозяйки, а на печке, привалившись лысым боком к тёплому Модесту (Модест делал вид, что не замечает), поднял голову и прислушался. Огромные уши повернулись к двери.

— Elle pleure, — тихо сказал сфинкс. — Она плачет. Опять.

— Опять? — переспросила Василиса.

Луи посмотрел на неё огромными голубыми глазами. В них больше не было капризности. Было что-то другое. Старое, усталое, кошачье.

— Каждую ночь, — сказал он. — Уже три года. Я её фамильяр. Я знаю.

И отвернулся, уткнувшись носом в чёрную шерсть Модеста.

Глава 4. Порча честностью

Эдуард Кириллович Пыжиков пришёл в четверг, в семь утра, когда было ещё темно, и постучал в окно так тихо и робко, что Василиса сперва решила, будто это ветка яблони.

Она открыла дверь — и не узнала его.

От розового, круглого, лоснящегося заместителя главы по ЖКХ не осталось почти ничего. Перед ней стоял похудевший, осунувшийся мужчина в старом пуховике, вязаной шапке и стоптанных ботинках. Лицо серое, щёки обвисли. Зачёс, лишённый ежедневной укладки, сдался и лежал на лысине жалкой мокрой прядью. Ни «Ленд Крузера», ни кожаной папки. Только полиэтиленовый пакет в руке.

— Здравствуйте, Василиса Андреевна, — сказал он. — Я принёс огурцы. Мне сказали, вы берёте огурцами. Я купил в «Пятёрочке». Своих у меня нет. Я ничего никогда не солил. Мне стыдно, что я купил в «Пятёрочке».

Василиса смотрела на него, не зная, что сказать.

— Можно войти? — спросил Пыжиков. — Мне холодно. У меня нет нормальной куртки. Жена забрала все мои вещи, когда уходила, и продала на «Авито». Я не обижаюсь. Я бы на её месте тоже продал.

— Входите, — сказала Василиса.

Он вошёл, сел на краешек лавки, сложил руки на коленях. Модест на печке открыл один глаз, посмотрел на гостя и, к удивлению Василисы, не зашипел. Луи рядом с ним высунул лысую голову из-под чёрного бока, принюхался и спрятался обратно.

— Чаю? — спросила Василиса.

— Да, пожалуйста. Я очень хочу чаю. Я уже два дня ничего горячего не ел, потому что у меня в квартире отключили газ за неуплату, а электрическую плитку я продал, потому что мне нужно было заплатить адвокату, а адвокат всё равно от меня отказался. — Пыжиков сглотнул. — Простите. Я не хотел всё это говорить. Оно само.

— Я знаю, — тихо сказала Василиса.

Она поставила перед ним чашку чая с чабрецом и тарелку с пирогом. Пыжиков ел жадно, торопливо, обжигаясь, и всё время извинялся. Из бабушкиной комнаты вышла Инесса Аркадьевна — в белом, с блокнотом — и остановилась в дверях, глядя на бывшего чиновника с выражением человека, увидевшего в стерильной операционной таракана.

— Это кто? — спросила она.

— Клиент, — сказала Василиса.

— Я Пыжиков, — сказал Пыжиков, повернувшись к ревизору. — Бывший заместитель главы городского округа. Сейчас под следствием. Я украл сто восемьдесят семь миллионов рублей с ремонта набережной. И ещё много чего. Вы очень красивая, но у вас очень злое лицо. Простите. Я не хотел этого говорить.

Инесса Аркадьевна застыла в дверях.

— Он не может врать, — объяснила Василиса. — Совсем. Это бабушкина работа. «Порча честностью».

Лицо ревизора медленно изменилось. Она подошла ближе, вгляделась в Пыжикова тем же профессиональным рентгеновским взглядом, каким смотрела на печку.

— Капельная правда, — пробормотала она. — Десятилетняя. Накопительная. С отложенным срабатыванием. — Она подняла глаза на Василису. — Это же… это запрещённая техника. Её в Регламенте нет. Её в Регламенте нет, потому что её никто не умеет делать. Последний раз её применяли в восемнадцатом веке, на губернаторе Казани.

— Бабушка умела, — пожала плечами Василиса.

Инесса Аркадьевна ничего не ответила. Только записала что-то в блокнот. Долго. Мелко.

Пыжиков допил чай. Поставил чашку. Посмотрел на Василису — и вдруг его подбородок задрожал.

— Василиса Андреевна, — сказал он. — Снимите с меня это. Пожалуйста. Я больше не могу.

И рассказал.

Рассказывал он долго, путано, перескакивая с одного на другое, — и совершенно, абсолютно честно. Как после фестиваля пришёл домой, и жена спросила: «Эдик, это правда, что про тебя говорят?» И он сказал: «Правда». И ещё сказал, что изменял ей трижды. С секретаршей, с сотрудницей налоговой и с риелторшей из Октябрьска. И что не любит её борщ. Никогда не любил. Двадцать восемь лет ел и не любил. И что её мама — невыносимая женщина. Он не хотел этого говорить. Оно само.

Жена ушла в тот же вечер. Забрала всё, включая кота, которого Пыжиков, как выяснилось, тоже не любил — он вообще котов боялся с детства.

Как на первом допросе следователь спросил: «Вы признаёте свою вину?» — и Пыжиков говорил четыре часа. Следователь исписал шесть протоколов и попросил перерыв, потому что у него кончилась паста в ручке.

Как дочь, которая живёт в Самаре, позвонила и спросила: «Пап, ты как?» И он ответил: «Плохо. Я тебя никогда особо не любил. Я больше любил сына. Но сын со мной не разговаривает, а ты позвонила. Я теперь не знаю, кого я люблю». Дочь бросила трубку и не звонила две недели.

Как он пошёл в магазин, и продавщица спросила: «Пакет нужен?» А он сказал: «Нужен. А ещё у вас тушь размазалась, и это некрасиво». Продавщица заплакала. Его выгнали из магазина.

Как он пошёл в церковь — впервые в жизни, — и батюшка спросил его на исповеди: «В чём каешься, раб Божий?» И Пыжиков каялся три часа. Батюшка в какой-то момент сел на стул, потом попросил воды, потом сказал: «Сын мой, хватит. Господь уже понял».

— Я не могу жить, — закончил Пыжиков. — Я не могу ни с кем разговаривать. Каждое слово — правда. Всё, что я думаю. Всё, что чувствую. Вы понимаете, каково это? Никто не может так жить. Люди не могут так жить. Мы все врём. Каждый день. Маленько. Чтобы не обидеть. Чтобы не поругаться. «Как дела?» — «Нормально». А у меня не нормально. И я не могу сказать «нормально». Я сказал вчера соседке, которая спросила «как дела», что я думаю о самоубийстве. Она вызвала скорую. Скорая приехала, спросила, думаю ли я о самоубийстве. Я сказал — думаю, но не буду, потому что трус. Они уехали. — Он вытер глаза рукавом пуховика. — Снимите. Пожалуйста. Я заплачу. У меня ничего нет, но я… я отработаю. Забор поправлю. Я не умею заборы, но научусь.

Василиса молчала.

Она посмотрела на его нитки. Их стало гораздо меньше, чем тогда, в августе. Серые, липкие, скользкие связи с откатами, с конвертами, с подписями — почти все оборвались. Остались немногие. Тонкая, серая — к жене. Совсем тоненькая, но живая, тёплая — к дочери в Самаре. Ещё одна — к сыну, натянутая, звенящая от обиды. И одна, очень слабая, бледная — к самому себе.