Ведьма из Сызрани. Касьянов год

Помидоры висели на кустах. Сотни. Крупные. Спелые.

Серые.

Все. До одного. Как будто их нарисовали простым карандашом.

Зинаида Павловна стояла посреди теплицы. С блокнотом. И не записывала.

— Ночью, — сказала она. — Вчера вечером были красные. Я проверяла. В одиннадцать. — Пауза. — А утром — вот.

Василиса посмотрела на нитки. От теплицы — во все стороны. К Зинаиде Павловне, к кассе, к рынку, к людям, которые эти помидоры ели.

И одна — вниз. Чёрная. Тонкая. Как волосок. С табачной искоркой.

— Зинаида Павловна, — сказала Василиса. — Вчера вечером Еремей Касьянович к вам заходил?

Зинаида Павловна моргнула.

— Заходил, — сказала она. — На автобус шёл. Мимо. Остановился у забора. Сказал — «Зинаида Павловна, какие у вас помидоры замечательные». — Пауза. — Он всегда так говорит. Каждый четверг. Я ему всегда — пакет. На дорогу.

— Он на них посмотрел?

— Ну, посмотрел, — сказала Зинаида Павловна. — Он же их хвалил. Как хвалить и не смотреть?

Василиса молчала.

Зинаида Павловна посмотрела на неё. Внимательно. Как завуч смотрит на ученика, который знает, кто разбил окно, но не говорит.

— Василиса, — сказала она. — Это ведь не он. Еремей Касьянович — не мог. Он мне в прошлом году помидоры от тли заговорил. Сам. Без просьбы.

— Не он, — сказала Василиса. — Не он, Зинаида Павловна.

— А кто?

Василиса посмотрела на чёрный волосок. Уходящий вниз.

— Его папа, — сказала она.

Зинаида Павловна долго молчала. Потом открыла блокнот. Записала. Крупно. С нажимом.

«Помидоры — серые. 23 января. Причина — папа Е. К.».

Подумала. И дописала ниже:

«Выяснить, кто такой папа. Принять меры».

Глава 4. Проплешина

Модест обнаружил проплешину во вторник. В шесть утра. В зеркале.

Зеркало было бабушкино. Овальное. В деревянной раме. Висело в сенях. Модест в него не смотрелся — он считал, что смотреться в зеркало для кота унизительно, кот должен знать, как он выглядит, изнутри. Но в тот вторник он шёл через сени, а в сенях было светло от снега, и он увидел.

На боку. Слева. Над рёбрами.

Пятно. Размером с пятирублёвую монету. Розовое. Голое.

Модест остановился. Посмотрел. Повернулся другим боком. Посмотрел снова.

Пятно было на месте.

Василиса проснулась от звука, которого никогда раньше не слышала. Низкого. Протяжного. Похожего одновременно на сирену, на волчий вой и на скрип несмазанной калитки.

Она выбежала в сени.

Модест сидел перед зеркалом. И выл.

— Модест! Что?!

Кот повернулся к ней. Медленно. Жёлтые глаза были огромные.

— Смотри, — сказал он. Голосом человека, у которого сгорел дом.

Василиса посмотрела.

— Ой, — сказала она.

— «Ой», — повторил Модест. — Двести двадцать два года. Шерсть — как вороново крыло. Без единого рыжего волоска. Самый красивый кот Самарской губернии. Пятьдесят два миллиона просмотров. — Пауза. — А теперь — «ой».

— Может, это лишай?

Модест посмотрел на неё так, что Василиса пожалела, что родилась.

— У меня, — сказал кот, — не бывает лишая. У меня не было лишая в холеру. В тиф. В испанку. У меня не было лишая, когда Евграф притащил с ярмарки шелудивого щенка и положил его ко мне на печку. — Пауза. — Это не лишай.

Василиса присела. Повернула ручку настройки.

Шерсть вокруг пятна была чёрная. Блестящая. Живая. А на самом пятне — серая. Как фиалка. Как помидоры. И от пятна — тонкий, как волосок, чёрный, с табачной искоркой, — вниз.