Тыквенная ночь в Нижних Ухабах

— Это Савелий, — сказал участковый. — С площади.

Он рванул дверь и выбежал. Эльвира Карловна подхватила планшет и вышла за ним, не теряя достоинства и при этом каким-то образом двигаясь вдвое быстрее. Аристарх спрыгнул с прилавка.

— Пошли, — сказал он Варе.

— Куда?

— На площадь. Что-то случилось. И, судя по тому, что тыквы погасли, — кот посмотрел на неё, и в его жёлтых глазах впервые не было насмешки, — что-то очень нехорошее.

Глава 3. Кабачок с запиской

Площадь Нижних Ухабов оказалась небольшой, круглой и мощённой старым булыжником, между которым пробивался мох. По краям стояли двухэтажный клуб с колоннами, сельпо, библиотека с высокими стрельчатыми окнами и старая водонапорная башня, увитая плющом. Над всем этим, на столбах, висели гирлянды из сушёной рябины, бумажных летучих мышей и маленьких тыковок. Посреди площади возвышался каменный постамент. Серый, древний, поросший с одной стороны лишайником. На постаменте лежал кабачок.

Обычный кабачок. Зелёный, средних размеров, слегка помятый. Из тех, что в августе соседи пытаются всучить тебе в количестве шести штук, потому что их девать некуда.

Вокруг постамента уже собралась толпа. Варя, запыхавшись, остановилась у края площади и некоторое время просто смотрела.

Там был высокий старик с бородой до пояса, в которой запутались сухие листья, жёлуди и, кажется, небольшое птичье гнездо. На нём был фартук, весь в оранжевых тыквенных пятнах, а в руке он сжимал огромный резной нож. Это он кричал. Теперь он уже не кричал, а стоял, опустив плечи, и смотрел на кабачок так, как смотрят на могилу друга.

Там был квартет скелетов в одинаковых красных косоворотках. Они держались друг за друга костлявыми руками и тихонько стучали зубами.

Там была Мэри, уже без платка, и рядом с ней мужчина в мокром плаще, с которого непрерывно капала вода. С волос у него свисала тина.

Там был Рамзес Петрович с кульком лаванды в руках, и три лохматых существа, которые покупали леденцы, и ещё десятка два жителей, которых Варя не могла толком разглядеть в тумане и темноте. Кто-то был очень высокий и тонкий. Кто-то низенький и круглый. У кого-то светились глаза. Кто-то, кажется, состоял из одного только дыма.

Тихон Бураков стоял возле постамента, присев на корточки, и обнюхивал камень. Обнюхивал в буквальном смысле, почти касаясь носом.

Эльвира Карловна держала кабачок двумя пальцами, брезгливо, на вытянутой руке, как держат дохлую мышь. К кабачку была привязана бечёвкой записка.

— Что там написано? — спросил кто-то из толпы.

Эльвира Карловна поправила очки.

— Там написано, — сказала она ледяным тоном, — «Ха-ха».

Толпа зашумела.

— И всё?

— И всё. Два слова. Хотя технически одно, через дефис.

— Это кто ж такой шутник?! — взревел старик с бородой. — Кто?! Я сорок лет за ним ухаживаю! Я ему каждую неделю бока протирал! Я с ним разговаривал!

— Спокойно, Савелий, — сказал участковый, не поднимаясь. — Найдём.

— Найдём! — передразнил старик. — Через три дня ярмарка! Через три дня!

Он махнул ножом, и скелеты в косоворотках дружно отпрянули. Один из них отпрянул так сильно, что у него отвалилась нижняя челюсть, и он долго, смущённо подбирал её с булыжника.

Варя подошла ближе. Аристарх шёл рядом, задрав хвост трубой.

— Это Фонарь? — тихо спросила она. — Был тут?

— Был тут, — так же тихо ответил кот. — Сто лет был. Вот на этом самом месте.

На постаменте, если присмотреться, было видно круглое углубление, гладкое, отполированное. Будто сто лет на этом месте лежало что-то тяжёлое и тёплое. Камень вокруг углубления был чуть светлее, чем остальной.

— А почему все тыквы погасли?

— Потому что они все от него, — сказал кот. — Каждую осень Савелий берёт семечки у Фонаря, выращивает новые тыквы, вырезает. Они все немножко его дети. Без него они не горят. Видишь?

Варя огляделась. Тыквы вокруг площади стояли тёмные, мёртвые, с пустыми прорезями глаз. Они больше не смотрели. И от этого почему-то было ещё страшнее, чем когда смотрели.

— Так! — громко сказала Эльвира Карловна и хлопнула в ладоши. Звук разнёсся по площади, как выстрел. — Внимание! Экстренное заседание оргкомитета. Немедленно. В клубе. Всем, кто имеет отношение к ярмарке. Остальных прошу разойтись и сохранять спокойствие. Тихон Ильич, ты тоже.

Участковый наконец поднялся. Отряхнул колени.

— Тут детьми пахнет, — сказал он. — И мёдом. И ещё чем-то... Не пойму. Тут все потоптались, следы перемешались.

— Разберёмся, — сказала Эльвира Карловна. — Варвара Сергеевна, вы тоже.

— Я?

— Вы. Вы теперь Синичкина. Синичкины всегда сидят в оргкомитете.

Клуб внутри был похож на все сельские клубы, которые Варя когда-либо видела, с той разницей, что на стенах между стендами «Наши ветераны» и «Лучшие доярки района» висел портрет мрачного господина в чёрном плаще с подписью «Почётный житель. 1743–». Дата смерти отсутствовала. Под потолком, вверх ногами, висели три летучие мыши и, кажется, внимательно слушали.

Члены оргкомитета расселись за длинным столом, покрытым зелёным сукном. Эльвира Карловна во главе. Справа от неё старик Савелий, который оказался лешим и сейчас нервно ощипывал листья со своей бороды. Слева квартет скелетов. Их звали, как выяснилось, ансамбль «Косточки», и они отвечали за музыку. Дальше Мэри с мужем-водяным, который назвался Никанором и всё время извинялся за лужу под стулом. Рамзес Петрович, отвечавший за охрану. Тихон Бураков, который сел так, чтобы видеть и дверь, и окно. И Варя. Аристарх устроился у неё на коленях, и колени немедленно затекли.

— Итак, — сказала Эльвира Карловна. — Ситуация. Фонарь украден. Ярмарка через три дня. Без Фонаря в полночь тридцать первого с каждого из нас спадёт личина, и мы окажемся на площади перед всеми в своём истинном виде. Без морока. Без защиты.

— Так отменим, — сказал водяной Никанор. — Отменим ярмарку. Скажем, что карантин. Что дорогу размыло.

— Нельзя, — сказала Эльвира Карловна.

— Почему?

Эльвира Карловна тяжело вздохнула и достала из папки распечатку.

— Потому что в прошлом месяце, — сказала она, — администрация района включила нашу ярмарку в официальную туристическую программу «Осенние чудеса губернии». Глава района, Павел Семёнович Ложкин, лично. Он очень гордится. Сюда едут три автобуса из областного центра. Сто сорок человек. Блогеры. И съёмочная группа канала «Губерния-24». Прямой эфир в полночь.

Наступила тишина. В тишине было слышно, как капает вода с плаща Никанора.

— Прямой эфир, — сказала Мэри.

— Прямой, — подтвердила Эльвира Карловна.

Один из скелетов уронил голову на стол. Не фигурально. Голова откатилась к Варе, и та машинально придвинула её обратно.

— Спасибо, — сказала голова.

— Не за что.

— А если сказать, что ярмарка отменяется? — повторил Никанор. — Ну, мол, все заболели.

— Если сказать, что ярмарка отменяется, — терпеливо объяснила Эльвира Карловна, — Павел Семёнович лично приедет выяснять, почему. Он сюда приедет тридцать первого, в любом случае, потому что он такой человек. Его бесполезно отговаривать. Я пыталась. А тридцать первого, если ты помнишь, ни на ком из нас личины не будет. И он нас увидит. Нас всех. И никакой Фонарь нас уже не прикроет.