Красная строка или Смерть критика

— Не совсем. — Я протянула ей брошюру в пёстрой обложке, которую нашла в стопке. — Взгляни.

Это был маленький томик в мягком переплёте. «Страсть без границ». Автор: Анжелика Рок.

— Кто это?

— Не знаю. Но у Анжелики Рок точно те же ресницы, те же вздохи и то же многоточие. А ещё в тексте восемь раз повторяется фраза «она задрожала, как лист», которую я нашла у Эльвиры в «Дважды вдове». Могу поспорить, что Эльвира Станиславовна пишет не только салонные романы.

— Вторая жизнь?

— Скорее, вторая профессия. Анжелика Рок пишет такое, чего Эльвира Кроль в «серьёзных кругах» стесняется. Но она не мошенница. Она просто двойная.

Катя тихо рассмеялась.

— Значит, на очереди двое.

— Да. Арсений и Никита.

Книги Арсения были самым загадочным местом. «Хроники Эльвидора» написаны мощным, плавным, красивым языком: длинные периоды, образные метафоры, сложный ритм. Я прочла десять страниц первой книги и мгновенно отметила: человек, писавший это, мог читать вслух наизусть Лермонтова. Прилагательные в точном порядке. Сравнения оригинальные. Диалоги звучали живо, с настоящей интонацией.

Потом я взяла новую рукопись, которую Арсений написал на ретрите за три дня.

Я читала её и всё сильнее хмурилась.

— Что? — спросила Катя.

— Смотри. Предложения короткие. Глаголы бедные. Метафор ноль. И диалоги, — я постучала карандашом по странице, — в диалогах дефис вместо тире.

— Это важно?

— Для корректора это как если бы человек ходил в одном ботинке. В русском языке прямая речь начинается длинным тире, «—». Арсений ставит короткий дефис с пробелами: «- Привет, - сказал он». Так пишут в интернете, в переписке, на форумах. В печатных книгах такого не бывает: редактор или корректор обязательно исправляет. Значит, в «Хрониках» всё поправили. Но человек сам пишет так, как привык.

— Подожди. — Катя вытащила телефон. — Он мне вчера писал. Про розетку для ноутбука. Вот. — Она показала экран. — «Привет - можно твой зарядник? - спросил Арсений». Нет, это я перепутала. «Катя - привет, - есть удлинитель?» Дефисы.

— Вот видишь.

— Значит, у него книги другого уровня, чем его собственный язык?

— Или он писал их в разные годы и сильно вырос, — осторожно сказала я. — Или у него был сильный редактор. Или… — я замолчала.

— Или книги не его.

— Не будем торопиться.

— Но вы думаете, что не его.

— Я думаю, что хочу ещё раз всё перечитать.

Я встала, подошла к окну и посмотрела на пруд. Над водой плыла утренняя дымка, и в ней, на дальнем берегу, бродил высокий худой человек в мятой рубашке с блокнотом в руке. Никита Сомов. Он останавливался, что-то записывал, снова шёл. Время от времени поднимал голову и смотрел в сторону дома, и мне показалось, что в эту секунду он смотрит именно на оранжерею.

— Это он, — тихо сказала Катя. — Анонимный автор письма.

— Почему вы так решили?

— Потому что его эссе, которые вы мне вчера показывали, написаны ровно такими же ёлочками и такими же длинными тире, как письмо Маргарите Викторовне. Он, видимо, ничего не боялся. Только почему он не подписался?

— Потому что критики любят, когда их читают, но не любят, когда их узнают, — сказала я. — И потому что письмо должно было сработать само.

— Что сработать?

— Я надеюсь, что это не то, о чём я думаю.

Эклер на подоконнике вдруг открыл оба глаза, поднял голову и уставился на дверь. Абзац, лежавший у его лап, глухо ворчнул.

В оранжерею вошёл Арсений Лобанов с подносом и ослепительной улыбкой.

— Девушки! Вас не накормили? Я принёс клубнику. Утром с грядки.

Он поставил поднос на стол. Положил рядом с Катей большую ягоду, на лице у него расцвела улыбка, от которой у любой другой девушки, наверное, подкосились бы колени. Катя посмотрела на ягоду, потом на Арсения очень внимательным, серым, отцовским взглядом.