Тропа вечности (сценарий)

Паньков Виктор

Тропа вечности (сценарий)

Глава

Чёрно-белое (или стилизованное под плёнку) изображение. Тайга, бесконечная, с высоты. Потом — панорама: озеро, чёрная полынья, и посреди леса — железобетонные корпуса с редкими окнами. Музыка: тревожная, струнные, переходящая в маршевый ритм (возможно, электронная обработка Шостаковича).

Экранная надпись: «1960 год. СССР. Секретный противочумный институт № 12. Тайга, Восточная Сибирь».

ПРИМЕЧАНИЯ ДЛЯ РЕДАКТОРА:

Визуальный контраст: Ч/б или цветокоррекция «холодная сепия» для 1960-х. В конце — краткий переход к современной цветной картинке (найти контейнер и дневник).

СЦЕНА 1. ГРУЗОВИК ЗИС-5 НА ЛЕСОВОЗНОЙ ДОРОГЕ. ДЕНЬ.

В кузове, укрытом брезентом, трясутся АЛЕКСАНДР СПИЦЫН (25) и его коллеги — ВЕРА (24, микробиолог), КОНСТАНТИН (26, вирусолог), ТАМАРА (27, генетик). На всех — ватники, кирзовые сапоги. Вокруг — тайга, снег по колено, мороз.

Константин (пытается закурить, но ветер сбивает огонь):

— Не пойму, Александр: мы в экспедицию едем или на каторгу?

Александр (улыбается, достаёт кисет):

— А разница? Говорят, институт закрытый. Чума, сибирская язва… Такое не на курорте изучают.

Вера (кутается в платок):

— Я слышала, там ещё и лошадей держат. На них вакцины испытывают.

Тамара (поднимает голову, умные глаза, скептически):

— Лошади — это хорошо. Лишь бы кормили.

Константин (хохочет):

— Ты, Тома, о главном. А Спицын — о высоком.

Грузовик проваливается в яму, все вскрикивают. Брезент открывается — открывается вид на ОГРОМНЫЙ ЖЕЛЕЗОБЕТОННЫЙ ПЕРИМЕТР, колючую проволоку, вышку. Ворота с гербом СССР.

Александр (тихо):

— Приехали.

СЦЕНА 2. ВОРОТА. КПП.

Машина тормозит. Из будки выходит ОХРАННИК (50, суровый, с нашивками ветерана). Проверяет документы. Сверяется со списком.

Охранник:

— Спицын, Вера Борисовна… Константин Ильич… Так. Лабораторный корпус А. Жить будете в общежитии, в левом крыле. Правило одно: за периметр — только по пропускам. В тайгу без оружия не ходить. Зимой — тем более.

Вера:

— А медведи?

Охранник (усмехается):

— Медведи, девушка, у нас меньше всего проблем. Проблемы — те, кто до вас здесь работал.

Александр:

— Кто?

Охранник (захлопывает дверцу):

— Пошли. Всё в трудовой книжке написано.

СЦЕНА 3. ВЕСТИБЮЛЬ ИНСТИТУТА. ДЕНЬ.

Внутри — длинный бетонный коридор, пахнет хлоркой, карболкой. Лампы дневного света мигают. Они идут с вещами — чемоданы, ящики с приборами.

Навстречу — ЗАВЛАБОРАТОРИЕЙ (60, профессор, в белом халате, с нашивками за выслугу лет).

Профессор:

— Вы — смена погибших? Добро пожаловать. Я профессор Евгений Петрович. Предупреждаю сразу: тут каждый пятый образец может вас убить, если не соблюдать технику безопасности. Но вы — молодые, горячие. Мне такие и нужны.

Александр (прямо смотрит):

— Евгений Петрович, мы знали, куда ехали.

Профессор:

— Знать и понимать — разные вещи. Лаборатория — в подвал. Вам выделили зал 4. Там сейчас только голые стены. Оборудование привезут завтра. А сегодня — обустраивайтесь и слушайте вводную.

СЦЕНА 4. ОБЩЕЖИТИЕ — КОМНАТА НА ЧЕТВЕРЫХ. ВЕЧЕР.

Стены обклеены газетами (для тепла). Кровати железные, матрасы тощие. На столе — керосиновая лампа (свет отключают с 23:00).

Распаковывают вещи. Тамара достаёт книгу стихов Маяковского, кладёт на подушку.

Вера:

— Тамара, ты поэзию на ночь будешь читать?

Тамара:

— А что? «Хорошо» — хорошее стихотворение. Особенно про труд.

Александр (смотрит в окно на метель):

— Как думаете, что именно тут ищут? Чума — это предлог. Мне кажется, здесь что-то другое.

Константин:

— Научная фантастика. Нет у нас в стране секретных институтов с поиском бессмертия.

Александр:

— А я не говорил про бессмертие. Я сказал — что-то другое.

Вера (тихо):

— В коридоре, когда я шла в туалет, видела дверь с табличкой «Геронтология. Сектор 3».

Константин (смеётся):

— Геронтология — это про старение? Вы серьёзно? Мы ищем лекарство от старости?

Тамара (закрывает книгу):

— А вы нет?

Молчание. За стеной слышен вой ветра и металлический скрип — какой-то флюгер или антенна.

СЦЕНА 5. ЛАБОРАТОРИЯ. УТРО.

Зал 4 — пустой, бетонный. С потолка свисают лампы. Завозят ящики: центрифуга (громоздкая, немецкая трофейная), автоклав, стерилизаторы, стеклянные колбы. Александр с Костей распаковывают, Вера и Тамара протирают столы спиртом.

Входит ПРОФЕССОР и с ним ИНЖЕНЕР-МЕХАНИК (40, в промасленной робе, Романыч-старший? нет — другой) — СЕМЁН.

Профессор:

— Сегодня запускаем систему жидкостного охлаждения. Будьте осторожны. Жидкий азот — не игрушка.

Александр:

— Евгений Петрович, для чего в геронтологической лаборатории азот?

Профессор (пауза):

— Чтобы останавливать время. В пробирках. Пока — только в пробирках.

СЦЕНА 6. ВНУТРЕННИЙ ДВОР. ТЕРРИТОРИЯ.

Молодые учёные стоят на крыльце. Перед ними — чистое поле, огороженное, на котором гуляют ТРИ ЛОШАДИ. Пациентов (людей) пока нет.

Тамара:

— Лошади — это модель?

Константин:

— Модель чего? Старости? Лошади стареют быстрее. За полгода можно проверить лекарство.

Александр (подходит к изгороди, гладит лошадь):

— Если лекарство работает на лошадях, его дадут людям. А если нет?

Вера:

— Если нет — напишут, что эксперимент не удался, и начнут новый. Ты же знаешь, как это работает, Саша.

Александр (тихо):

— Знаю. Мой отец тоже так работал. В другом закрытом институте. Он умер, когда пробирка с аэрозолем разбилась.

Все замолкают.

СЦЕНА 7. ЛАБОРАТОРИЯ. ВЕЧЕР. ПЕРВЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ.

В центре лаборатории — старый микроскоп и набор пробирок с сывороткой. Свет тусклый. Константин пишет от руки в журнал.

Александр:

— Первое испытание на культуре клеток. Добавляем фермент, полученный с вытяжкой из мхов ягеля. Тамара, фиксируй.

Тамара:

— Я уже фиксирую. Если ягель работает, это переворот.

Константин:

— Если нет — мы просто выбросим месяц.

Вера подносит пробирку к свету. В ней что-то мерцает.

Александр:

— Смотрите. Теломеры не укорачиваются. Она... остановилась.

Профессор (входит незаметно, смотрит через плечо):

— Не торопитесь. Это может быть артефакт. Переделайте трижды.

Александр:

— Евгений Петрович, но если это не артефакт?

Профессор (жёстко):

— Если не артефакт — мы доживём до того дня, когда люди перестанут бояться старости. А пока — работаем.

СЦЕНА 8. КОРИДОР. НОЧЬ.

Александр идёт в туалет (как и в современном сериале — повторяющийся мотив). Замечает в стене странный шов — кирпичи выложены иначе. Слышит голоса за стеной. Прикладывает ухо.

Голос (женский, испуганный):

— Они не имели права. Живые люди, а не морские свинки.

Голос мужской:

— Тише. Дневник спрячь в нишу. И никому ни слова.

Александр отходит. Нажимает на кирпич — тот подаётся. В нише лежит потрёпанная тетрадь. Он достаёт. На обложке чернилами: «ПРОТОКОЛЫ. НЕ ВСКРЫВАТЬ ДО 1980».

СЦЕНА 9. КОМНАТА. ТА ЖЕ НОЧЬ.

Александр сидит при керосиновой лампе, листает дневник. Внутренний голос (закадровый) читает вслух.

Дневник (голос человека, погибшего ранее):

«Мы думали, что время — враг. А оказалось, что враг — наша гордыня. Лекарство есть. Но оно убивает не тело — убивает желание жить. Пациенты впадают в апатию, перестают чувствовать боль. Мы перестали их видеть. Они стали призраками при жизни...»

Александр закрывает дневник. На последней странице — каллиграфическая запись:

«Мы не первые, кто ищет бессмертие. Но мы — последние, кто на неправильном пути».

Он переворачивает страницу, дорисовывает карандашом: «Но может, следующие будут первыми на правильном». (Этот почерк позже, в современной линии, опознает Лариса как почерк своего деда.)

СЦЕНА 10. ЛАБОРАТОРИЯ. УТРО. НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ.

Молодые учёные проводят опыт с жидким азотом. Семён (инженер) заправляет криогенный сосуд. Константин помогает.

Профессор (на входе):

— Давление поднялось?

Семён:

— Нет, в норме.

Внезапно — громкий хлопок, треск. Шланг отрывается, азотная жидкость фонтанирует, пар заволакивает помещение. Вера падает — её оглушило. Константин отшатывается, роняет пробирки. Тамара кричит.

Александр (кричит):

— Закрывайте кран! Закрывайте, чёрт возьми!

Семён пытается, но его обмораживает руку — он отскакивает. Александр набрасывает на себя войлочную накидку, бросается к вентилю, сбивает пламя (если загорелось). Мгновение — и он перекрывает подачу. Пар рассеивается.

Профессор:

— Спицын! Вы... вы спасли лабораторию. И людей.

Александр (тяжело дышит, лицо в инее):

— Мой отец... не успел. Я успел.

(пауза, поворачивается к Верe, которая уже приходит в себя)

— Вера, дыши.

СЦЕНА 11. КОМНАТА ОТДЫХА. ВЕЧЕР.

Александр перевязывает руку Семёну. Входят Константин и Тамара.

Константин:

— Александр, мы нашли в стене ещё один дневник. Тот, что ты показывал. Там почерк...

Александр:

— Чей?

Тамара (показывает):

— Мы сравнивали с твоим лабораторным журналом. Он твой.

Александр берёт дневник, листает. На форзаце: «Александр Анатольевич Спицын. 1960 год. Записки будущего?»

Он смеётся нервно.

Александр:

— Я не писал этого. Я вообще... только приехал. Это подлог.

Константин:

— А может, это ты напишешь через год? И спрячешь?

Александр (тихо):

— Или не я. Или не через год.

СЦЕНА 12. ТАЙГА У ОЗЕРА. ЛУННАЯ НОЧЬ.

Александр один стоит на берегу. Озеро замёрзло, но у дальнего края — незамерзающий пятачок (метафора). Смотрит на него долго.

Внутренний голос Александра (будущий дневник) звучит за кадром — тот самый текст, который в современности прочитает Лариса:

«Мы не первые, кто ищет бессмертие. Но мы первые, кто на правильном пути. Только правильный путь — не в том, чтобы жить вечно. А чтобы успеть сделать то, ради чего стоит жить...»

Он достаёт карандаш и дописывает в дневнике:

*«...И если меня когда-нибудь прочитают мои потомки — не ищите лекарство от смерти. Ищите, ради чего жить. Остальное приложится. А. Спицын, 1960. 23 ноября. Мороз -42»*

СЦЕНА 13. ФИНАЛЬНАЯ СЦЕНА. ЛАБОРАТОРИЯ. РАННЕЕ УТРО.

Все спят в общежитии, а Александр один в лаборатории. Он ставит пробирку с ферментом (тем самым, из ягеля) и пишет на этикетке: «Образец № 1. База. Не уничтожать. Возможно, пригодится через 60 лет».

Потом прячет эту пробирку в старый свинцовый контейнер, задвигает в нишу (ту самую, где нашли дневник в будущем). Замуровывает кирпичом.

Александр (шёпотом):

— Если я не доживу... пусть доживут другие.

Экран медленно темнеет.

Музыка: электронная обработка «Зимы» Вивальди — высокие тревожные ноты, переходящие в спокойный, почти траурный финал.

Титры:

«Позже, при строительстве геронтологического центра в 2010-х, в этой нише найдут дневник Александра Спицына и контейнер с базовым ферментом. Но это будет совсем другая история».

Конец первой серии.

СЕРИЯ 1.01 «ХОРОШО»

Открывающий титр:

Зимняя тайга, вид с высоты. Бесконечный лес под снегом, бесконечное озеро. Вдалеке — бетонные корпуса. Музыка: электронная обработка «Зимы (allegro non molto)» Вивальди — тревожно, нарастает.

Текст на экране: «Восточная Сибирь. Наши дни. Геронтологический центр "Тропа". Построен на месте закрытого противочумного института № 12»

СЦЕНА 1. ВЕРТОЛЁТ НАД ТАЙГОЙ. ДЕНЬ.

В салоне вертолёта Ми-8. Дмитрий Игнатов (48 лет) сидит у иллюминатора. На нём потёртый пуховик, старый шарф, на коленях «дипломат» с медикаментами. За спиной — ящики с оборудованием. Рядом дремлет пожилой Романыч (70).

Дмитрий смотрит вниз: под ними — тайга, снег, изредка — маленькие речушки. Он делает пометку в потрёпанной тетради (дневник).

Голос Дмитрия (за кадром, он же внутренний монолог):

«Провинциальный хирург едет за полярный круг… потому что чиновник из министерства увидел "потенциал". Какой потенциал? Не замёрзнуть? Или выжить после того, как я согласился на эту авантюру с переездом, увидел вакансию ,откликнулся, съездил на собеседование в Москву, собеседование со спасением пациента с разорванными рёбрами и лёгкими? Я использовал гормональную терапию, китайские травы… и попросил ещё коньяк. Коньяк был вкусный но сказали что безумно дорогой и всем хотелось посмотреть что же я с ним буду делать, да дорогой. Пациент выжил. А я получил билет в тайгу. Говорят, здесь ищут лекарство от старости. Я ищу туалет и горячую воду. Но дневник — это честно. Начну писать.»

Романыч (не открывая глаз):

— Не спишь, доктор?

Дмитрий:

— Не привык к полётам. И к тому, что лечу в никуда, жил не тужил, никуда не летал, вот что то внутри меня разбудило.

Романыч:

— Здесь не никуда. Здесь — край земли. А край земли — самое честное место. Там не обманешь ни себя, ни других.

Дмитрий (усмехается):

— Тогда я правильно прилетел. Врать надоело, себе чиновникам в отчётах, пациентам.

Вертолёт идёт на снижение. Вдалеке видны корпуса центра.

СЦЕНА 2. ЛАБОРАТОРИЯ ЦЕНТРА. ДЕНЬ.

Просторное помещение с бетонными стенами. Стоят современные приборы: хроматограф, ПЦР-машины, несколько мониторов. Лариса (45 лет) — генетик-нейробиолог, в белом халате поверх тёплой водолазки, быстро печатает на клавиатуре. Рядом её сын Алексей (26 лет) — биофизик, кандидат наук, в очках и растянутом свитере, соединяет кабели.

Лариса:

— Лёша, ты подключил нейросеть к спектроанализатору?

Алексей (не поднимая головы):

— Мам, я подключил её к анализатору, к системе отопления и к кофеварке. Но она всё равно считает, что вероятность нашего успеха — четыре процента.

Лариса:

— Запускай.

Алексей нажимает клавишу. На главном мониторе загорается экран загрузки, затем появляется голографическая аватарка — пульсирующая сфера. Синтезированный голос, нейтральный, но с лёгкой ноткой самоиронии.

Протон (голос ИИ):

— Инициализация завершена. Вероятность успеха исследований на текущем этапе — четыре процента.

Алексей:

— Спасибо, оптимист.

Протон:

— Переименовываю себя. Протон. Это звучит оптимистичнее. Протон — элементарная частица, стабильная, участвует в ядерных реакциях. А ваше прежнее имя «ИИ-12-Геро» напоминало мне серийный номер холодильника.

Лариса (усмехается):

— Хорошо, Протон. Готовься к приёму данных. Первые пациенты прибудут через неделю.

Протон:

— Пациенты? Люди? С их непредсказуемыми эмоциями? Вероятность депрессии в первой фазе адаптации — восемьдесят процентов.

Лариса:

— Поэтому мы и здесь. Чтобы снизить этот процент.

Входит Дмитрий, всё ещё в пуховике, с «сумкой дипломатом». Останавливается, разглядывая экран с аватаркой Протона.

Дмитрий:

— Это ваш искусственный интеллект?

Алексей:

— Да. Протон. Он выбрал себе имя сам.

Дмитрий (обращаясь к монитору):

— Привет, Протон. Я — Дмитрий. Терапевт и хирург. Если ты мне тут кого-нибудь «оптимизируешь» — я тебя отформатирую.

Протон (пауза):

— Зафиксировано. Юмор. Сарказм. Защитный механизм. Рекомендую довериться коллективу. Вероятность вашей профессиональной успешности — семьдесят два процента.

Дмитрий (Алексею):

— Он всегда такой?

Алексей:

— Он только начал. Дальше — больше.

СЦЕНА 3. ВЕСТИБЮЛЬ ЦЕНТРА. ВЕЧЕР.

Собрались все сотрудники и первые пациенты (несколько пожилых людей — бывший военный, инженер, пара учёных). Все в тёплой форме центра. Михаил Михайлович (60) — завхоз, бывший прапорщик, в ушанке и валенках, встаёт в центре. В руках — потрёпанный томик Маяковского.

Михаил Михайлович (громко, с пафосом, но приземлённо):

— Товарищи! По традиции — на новом месте читаем стихи. Не «Евгения Онегина», а то, что ближе к труду. (откашливается)

«Я радуюсь — это мой труд

вливается в труд моей республики.

Хорошо!

Когда же и веселиться,

если не пахать, и не сеять, и не косить?

Хорошо!»

Неловкая пауза. Кто то говорит «ну Бонч Бруевич и авантюрный реализм в работе». Потом несколько пациентов подхватывают, сбивчиво. Кто-то даже всхлипывает — от холода или от воспоминаний. Дмитрий стоит в стороне, не поёт, просто наблюдает.

Михаил Михайлович (заканчивает, прячет книжку):

— Всё. Теперь — ужин. В столовой брусника. Потому что клюкву медведь охраняет, а бруснику — мы.

Лёгкий смех. Люди начинают расходиться. Романыч подходит к Дмитрию.

Романыч:

— Ну как тебе, доктор?

Дмитрий:

— Стихи Маяковского про труд в тайге… Это сильно. Но я запомнил другое.

Романыч:

— Что?

Дмитрий:

— Что брусника — наша, и пусть только она вносит в нашу жизнь кислоту бытия, которая будет пытаться растворить нас в хаосе жизни.

СЦЕНА 4. ЛАБОРАТОРИЯ. НОЧЬ.

В лаборатории идёт работа. Дмитрий помогает Ларисе и Алексею настраивать криогенную установку — сосуды с жидким азотом, шланги, датчики. В углу сидит старик (Александр Анатольевич Спицын, 78 лет) — дед Ларисы, бывший учёный, один из первых сотрудников института. Он тихо наблюдает.

Лариса:

— Давление поднимается. Протон, контролируй.

Протон (из динамиков):

— Давление в норме. Но рекомендую завершить через три минуты. По паспортным данным мы уже вышли на режим.

Алексей:

— Мам, давай быстрее. Этот азот старее меня.

Дмитрий:

— Только не говори, что оборудование ещё с советских времён.

Внезапно — громкий хлопок. Шланг срывается с крепления, струя жидкого азота бьёт в сторону. Температура падает, пар заволакивает помещение. Алексей отшатывается, падает. Лариса кричит. Дмитрий пытается добраться до аварийного вентиля, но пар слепит.

Старик Спицын (неожиданно резво встаёт, хватает войлочный мат, набрасывает на себя и бросается к разъёму):

— Прочь все!

Он закрывает собой разъём, наваливается телом, перекрывая утечку. Руки мгновенно покрываются инеем. Лариса подбегает, оттаскивает его.

Лариса (кричит):

— Дедушка! Дед!

Дмитрий добирается до вентиля, перекрывает подачу. Пар постепенно рассеивается. Спицын стоит, пошатываясь, лицо белое, руки обморожены, но он улыбается.

Спицын (тихо, почти шёпотом):

— Ничего... я уже старый. А лабораторию спасли?

Дмитрий (осматривает его руки):

— Спасли. Но вы — герой. Идиотский герой. Я сейчас обработаю обморожение.

Спицын (смотрит Дмитрию в глаза):