Три раны

– Так значит, это ты была в том окне. Как странно, что мы снова встретились здесь. Как тебя зовут?

– Наталья.

– А меня – Эрнесто. Очень приятно, Наталья! Теперь я буду знать, как зовут глаза, которые я вижу по ту сторону стекла.

В то же мгновение девочка отвела взгляд.

– Мне пора. Пока.

И, не сказав больше ни слова, перепрыгнула через цепь и убежала.

Чуть поодаль ее ждала старушка. Она взяла девочку за руку, обе женщины посмотрели на меня и улыбнулись. Я подумал, что ее-то я и видел сегодня утром за стеклом рядом с моей маленькой соседкой. Прежде чем уйти, девочка еще раз обернулась и наградила меня удивительно взрослой улыбкой.

Я посмотрел на часы и увидел, что до назначенной встречи оставалось ровно десять минут.

Спустя несколько мгновений я уже был возле мэрии. Следуя указаниям служащего в окошке информации, поднялся на четвертый этаж в архив. На двери висела табличка: «Входите без стука». Я открыл дверь и вошел. За столом сидела женщина.

– Доброе утро! Я договаривался о встрече с архивариусом Кармен.

Женщина встала.

– Это я, – она любезно протянула мне руку. – Вы, я так понимаю, Эрнесто Сантамария, верно?

Она предложила мне сесть напротив. Ей было сорок с небольшим, короткая стрижка, маленькие, но очень живые и внимательные глаза, привыкшие тщательно оценивать все, что видят. Я уже говорил с ней по телефону. Задавшись целью разузнать что-нибудь об Андресе и Мерседес, я первым делом подумал об историческом архиве. Но она сразу предупредила меня, что у них нет сведений об отдельных лицах (даже кадастровых записей), потому что в октябре 1936 года, перед тем как националисты вошли в Мостолес, республиканцы уничтожили все документы.

– Какая жалость, – сказал я, услышав, что такая большая часть истории города была утрачена.

– Войны не только разрушают жизни и семьи, но и уничтожают прошлое, оставляя пробелы, которые невозможно заполнить. И Мостолес, к сожалению, не стал исключением из этого страшного правила.

Она говорила спокойно, без упрека, но с грустью, характерной для тех, кто хорошо сознает, сколь ценные материалы были утрачены.

– Это те люди, о которых я вам говорил, – я достал фотографию и показал ей. – Если не ошибаюсь, снимок был сделан у фонтана «Рыбы», из чего я сделал вывод, что речь идет о местных жителях.

– Да, это тот самый фонтан, он расположен здесь неподалеку.

– Я видел его по пути к вам.

Она молча разглядывала фотографию.

– Может быть, они жили здесь. В то время туризм был не в моде, да и фотографии делали не так, как сейчас, когда люди снимаются по любому поводу в каждом месте, куда их заносит судьба. Такие портреты – своего рода исторический документ.

– Думаю, то же самое станет и с нашими фотографиями лет через семьдесят.

Она улыбнулась, не отрывая взгляда от снимка.

– Одному Богу ведомо, что будут думать люди о наших фотографиях через семьдесят лет. Мы этого точно не узнаем.

Я перевернул портрет и прочитал надпись карандашом.

– Видите, фотография датирована днем начала войны. Он, скорее всего, вступил в ополчение и уехал из Мостолеса, потому что в период с сентября по октябрь 1936 года писал жене письма.

– Я уже сказала, что мало чем могу помочь, – она подняла взгляд и пристально посмотрела на меня. – Почему вы так заинтересовались ими? Это ваши родственники?

– Нет-нет. Все гораздо проще, ну или сложнее, как посмотреть. Я писатель и думаю, – я пожал плечами, чувствуя неловкость человека, который пытается объяснить что-то, чего сам не понимает, – что, возможно, было бы интересно рассказать их историю. Но пока все, что у меня есть, – это вот эта фотография и восемь малосодержательных писем.

– А почему бы вам не поговорить со здешними стариками, теми, кто родился и вырос в Мостолесе? Они наверняка смогут навести вас на след ваших героев, если, конечно, они отсюда.

– Тех, кто пережил войну, наверняка осталось немного.

Женщина понимающе улыбнулась.

– Хотя в это сложно поверить, еще тридцать лет назад Мостолес был крошечным городком, а в таких местах история всегда передается из уст в уста. Возможно, вы не найдете прямых свидетелей, но их дети и даже внуки слышали истории о войне от своих предков. Это единственное, что я могу вам посоветовать.

– Я не знаком ни с кем из местных жителей, родившихся в Мостолесе, я вообще никого здесь не знаю. И не понимаю, с чего начать.

Архивариус сплела пальцы, пристально глядя мне в глаза, оценивая, словно какой-нибудь исторический документ, прежде чем каталогизировать его и занести в архив. Затем взяла бумажку, написала на ней имя и телефон и протянула ее мне.

– Это телефон человека, который сможет вам помочь. Он врач в здешней поликлинике. Его отец и дед тоже всю жизнь проработали в этом городе врачами, причем единственными на весь город. Вот его имя и телефон. Позвоните ему и скажите, что вы от меня. Уверена, он с радостью поговорит с вами.

Я распрощался с архивариусом, поблагодарив ее за уделенное мне время, вышел, достал мобильный телефон и набрал написанный на бумажке номер. Мне ответил сильный и уверенный голос.

– Карлос Годино?

– Да, слушаю.

Я представился, сказал, от кого звоню, и попытался коротко объяснить ему, в чем мой интерес.

– Я мало что могу рассказать вам, почти что ничего. Мои родители умерли несколько лет назад, а из дедушек и бабушек жива только бабушка по отцовской линии, но она в войну была не в Мостолесе. Бедняжке уже очень много лет, и она начинает впадать в старческий маразм.

Я молчал, не зная, настаивать ли на встрече. Мой собеседник, должно быть, почувствовал это и великодушно сказал:

– Я освобожусь через полчаса. Если хотите, можем выпить кофе и поговорить.

Я согласился, хотя надежда разузнать еще хоть что-то была невелика. Взял такси до оговоренного места, поликлиники «Дос-де-Майо». На стойке информации попросил сообщить доктору Годино, что приехал. Подождал десять минут. К моей собеседнице-администратору подошел какой-то мужчина, та показала на меня, и он стремительным шагом направился в мою сторону. Приблизившись, он широко улыбнулся и протянул руку.

– Это вы мне звонили?

– Да. Меня зовут Эрнесто Сантамария.

Меня впечатлила сила его рукопожатия и вообще его внешний вид: высокий красавец, одетый в спортивного кроя куртку, белую рубашку, фирменные джинсы, обутый в безукоризненно начищенные туфли. Мы с ним были примерно ровесниками, но его волосы, в отличие от моих, и не думали редеть и седеть.

– Кофе?

Мы вышли на улицу, беседуя ни о чем. Зашли в красивую просторную кофейню. Он предложил сесть за столиком в глубине, рядом с окном.

– Вы сказали, что вы писатель.

– Да. Не то чтобы состоявшийся, но ежедневно стремящийся им стать.

– Вас уже печатали?

Проклятый вопрос. Как я ни сопротивлялся, он снова выбил меня из колеи. Путаясь в словах, краснея, опуская к полу глаза, в общем, всем своим видом демонстрируя неуверенность, я рассказал ему о своем единственном опубликованном романе. Его озадаченное лицо, со всей очевидностью показывавшее, что он никогда о нем не слышал, в очередной раз продемонстрировало всю ничтожность моего творчества.

– Так что именно вы хотели узнать? Вряд ли я смогу рассказать вам что-то, чего не смогла открыть Кармен. Все свои знания я черпаю у нее.

Совладав со своим приступом малодушия, я достал фотографию Андреса и Мерседес. Он взял ее и внимательно изучил.

– Это фонтан «Рыбы». Он находится на площади Прадильо, рядом с мэрией.

– Я знаю, я уже там был. Но меня интересует не фонтан, а люди на фотографии.

– Это ваши родственники?

Я отрицательно покачал головой. Этот человек был слишком резким, слишком стремительным, его энергия сбивала меня с толку, мешая сформулировать мысль.

– Мне известны только их имена: Андрес Абад Родригес и Мерседес Манрике Санчес. Кроме того, я знаю, что они жили на улице Иглесиа, скорее всего, были женаты, на фотографии четко видно, что она беременна, – я показал пальцем на живот. – Наконец, я знаю, что у Андреса был брат по имени Клементе и что фотография была сделана 19 июля 1936 года.

Пока я говорил, он рассматривал фотографию со все большим интересом.

– Я хотел бы выяснить, что произошло с этой парой в годы войны и после нее, если им удалось выжить.

– Где вы взяли эту фотографию?

– Это так важно?

В первый раз за всю нашу встречу он почувствовал себя неловко. Выдавив улыбку, он с извиняющимся видом вернул мне снимок.

– Нет, конечно. Но я не знаю, чем могу вам помочь. Здесь много людей по фамилии Абад и Родригес…

– Архивариус так мне и сказала. Но еще она сказала, что вы сын и внук врачей, которые всю жизнь проработали в этом городе с тех пор, когда он был еще совсем крошечным.

– Сын, внук и правнук, – ответил он с гордостью. – Мои отец, дедушка и прадедушка лечили жителей Мостолеса еще в те времена, когда на все село был только один врач. Теперь им на смену пришел я, но работаю уже не в одиночку. Все мои предки по материнской и по отцовской линии родились здесь, и мои дети тоже уроженцы этого города. Только мы с женой выбиваемся из общей картины: оба родом из Мадрида, – он отхлебнул кофе, поставленный на стол официанткой. – Как я уже сказал вам по телефону, единственной, кто остался в живых на сегодняшний день, является моя бабушка по материнской линии, – он задумчиво щелкнул языком, – но не знаю, будет ли вам от нее польза. Порой она не в состоянии вспомнить даже моего имени.

– Архивариус предположила, что вы могли слышать от местных старожилов какие-то байки, истории, рассказы о том, что происходило здесь в то время.

Он покачал головой, давая мне понять, что ничего не знает.

– Я, конечно, много чего слышу. Старики на приемах говорят о прошлом, потому что помнят его лучше настоящего, но, будем откровенны, я не особо их слушаю. Стоит проявить чуть больше внимания, и они никогда не уйдут, хуже того, они будут являться к вам на прием каждый день. Делать им нечего, все время принадлежит им, и, если врач или директор отделения банка, где они держат свои сбережения, покажут, что готовы их слушать, они так и будут сидеть и говорить о своей жизни.

Я опустошил свою чашку с кофе чуть ли не одним глотком. Мне захотелось уйти. Я был разочарован. После того как я поговорил по телефону с архивариусом, я пообещал себе не питать иллюзий, и все же размечтался о том, что нащупаю какой-то, пусть крошечный, след, чтобы пролить свет на судьбу Мерседес и Андреса.

– Что ж, Карлос, я больше не буду отнимать у вас время. Большое спасибо, что так любезно согласились встретиться.

Я убрал фотографию в папку.

– Подождите, запишите мне их имена и фамилии. Я поспрашиваю у местных стариков, вдруг они что-нибудь знают, но обещать ничего не буду. Из тех, кто прошел войну и до сих пор жив, остались или те, кто был еще ребенком и почти ничего не помнит, или те, кто совсем выжил из ума. Годы никого не щадят.

Я записал ему имена своих героев, собственное имя и номер мобильного телефона.

– Если вам удастся что-нибудь выяснить, все, что угодно, сразу же звоните. Меня действительно очень интересует эта пара.

Поспорив для приличия, кто будет платить по скромному счету, мы распрощались в дверях кафе. Когда я вернулся домой, Роса уже ушла, так что я был совсем один. И это меня обрадовало. Я направился прямо к письменному столу. Закрыл дверь, поставил Баха и устроился в кресле с «Графом Монте-Кристо» в руках. У меня не было сил садиться за компьютер. Прежде чем углубиться в книгу, я посмотрел через стекло на окна квартиры напротив. За кружевным тюлем горел свет, но новых соседок видно не было.

Увлеченный зловеще-хитроумными замыслами Эдмона Дантеса, я не сразу понял, что переменилось в комнате. Оторвавшись от книги, я с трудом осознал, что это гудит мобильный телефон. Я поднялся и бросился к своей куртке, висевшей на спинке стула, чтобы достать его. Посмотрел на номер, высветившийся на экране, – он был незнакомый.

– Да?

Слушая, как человек по ту сторону телефона представляется, я чисто механически взглянул в окно напротив. Мне показалось, что там что-то мелькнуло, но я тут же отвлекся, потому что звонившим оказался Карлос Годино.

– Эрнесто, у меня для вас хорошие новости. Я показал имена ваших героев своей бабушке Хеновеве. Я уже упоминал, что с головой у нее все очень плохо, но, когда речь идет о далеком прошлом, у стариков, как я и говорил сегодня утром за кофе, с памятью все в порядке. Для них все это было словно вчера. Когда она услышала их имена, то изменилась в лице. Думаю, вам будет интересно послушать то, что она расскажет.

Опасаясь напугать Карлоса чрезмерной радостью, я сдержал себя, широко улыбнувшись и сжав в кулак ладонь свободной руки.

– Она их помнит? Знает что-нибудь о них?

– Оказывается, они были соседями, жили дверь в дверь. На момент начала войны моей бабушке было десять лет. Но лучше будет, если она сама вам все расскажет.

Вся неприязнь к этому, как мне сначала показалось, высокомерному человеку исчезла, меня переполняли теплые слова благодарности.

– А ее это не слишком утомит? – спросил я, натужно изображая озабоченность.

– Да нет, она будет очень рада. И вы окажете большую услугу и ей, и бедняжке Дорис, которая за ней ухаживает. Ведь единственное развлечение моей бабушки – сидеть и смотреть на улицу в окно. Телевизор ей надоел. Ей пойдет на пользу поговорить с тем, кто готов ее выслушать.

Мы договорились встретиться на следующий день в пять часов вечера у фонтана «Рыбы». Дом его бабушки стоял неподалеку, и Карлос пообещал отвести меня к ней. Я несколько раз поблагодарил его за участие. Повесив трубку, я почувствовал себя немного не в своей тарелке: я не мог поверить, что нашел первую ниточку того клубка, в который сплелась жизнь людей на портрете. Я еще раз посмотрел на фотографию, прислоненную к монитору. Сел на стул, чтобы оказаться поближе, положил руку на стол и оперся подбородком о кулак.

– Андрес и Мерседес, – пробормотал я радостно, – если вы поведаете мне вашу историю, я напишу ее и клянусь, что это будет лучшим из всего, что я когда-либо писал.

Глава 4

Часы в гостиной пробили пять. Тереса зевнула и сладко потянулась.

– Веди себя прилично, – сделала ей замечание мать. – Не забывай, что ты девушка из высшего общества.

Проигнорировав нотацию, Тереса встала и выглянула на балкон. Уже рассвело. Хотя все указывало на то, что день будет жарким, воздух был еще приятен и свеж и струился легким ветерком в кильватере уходящей ночи. Она глубоко вдохнула, чтобы стряхнуть тяжесть недосыпа. И в тот же самый момент услышала далекий гул пушечного выстрела и сразу же за ним грохот перестрелки.

– Что это? – раздался за ее спиной голос матери.

– Не знаю, кажется, в центре.

Донья Брихида, на протяжении нескольких часов то и дело принимавшаяся молиться шепотом, разразилась сбивчивой скороговоркой из вереницы молитв. Тереса провела всю ночь вместе с матерью в гостиной, часы медленно утекали, но телефон и дверной звонок молчали, новостей о Марио не было. В полночь они позвонили родителям Фиделя и Альберто и узнали, что те тоже так и не вернулись домой. Становилось ясно, что с ними произошло что-то плохое. Близнецы сходили в Главное управление безопасности, чтобы заявить об исчезновении трех друзей, но им ответили, что, скорее всего, те где-нибудь загуляли и сегодня-завтра вернутся. Семья обзвонила все больницы и комиссариаты. Но никто ничего не знал ни о них самих, ни о машине, на которой они уехали. Оставалось только ждать.

Стоя на балконе, облокотившись на перила, Тереса увидела, как по улице мимо их дома быстро идут двое мужчин.

– Извините, вы не знаете, что за стрельба в городе?

Мужчины посмотрели наверх, не сбавляя шага.

– Это штурмуют казармы Монтанья.

Больше спросить она ничего не успела: мужчины повернули за угол и удалились в направлении центра.

Тереса бросилась к радио, стоявшему на комоде, и, немного нервничая, принялась крутить ручки, настраивая волну радио Unión и одновременно рассказывая матери об услышанном. Донья Брихида распереживалась еще больше и начала сыпать высокопарными фразами, предвещавшими всеобщие беды и несчастья. Дочь, не обращая на нее внимания, пыталась расслышать по радио хоть что-нибудь, прижимая ухо к динамику. Поймав нужную волну, она услышала на ней только веселую музыку. Посмотрела на настенные часы на противоположной стороне гостиной. Новостной выпуск, судя по всему, уже прошел, нужно было ждать следующего. Тогда она убавила звук и решила приготовить матери травяной настой, чтобы та наконец взяла себя в руки. Немного успокоившись, донья Брихида почувствовала, как глаза сами собой закрываются от усталости, и незаметно для себя задремала. Тереса закрыла все занавески, погрузив гостиную в полумрак, в надежде, что мать сможет поспать. Затем, стараясь не шуметь, снова вышла на балкон. Утреннюю тишину то и дело нарушали отдаленные отзвуки взрывов. Черный дым поднимался к небу, предвещая пожар, ей даже показалось, что вдали был слышен гул самолета. Убедившись, что мать наконец крепко заснула – ее глаза были закрыты, рот полураспахнут, голова упала на одну сторону – и похрапывает на выдохе, Тереса решила отправиться к своему жениху. Он мог знать, где искать Марио: они были товарищами по учебе, а значит, Артуро представлял, где любят отдыхать его приятели.

Прокравшись на кухню, Тереса подошла к хлопотавшей по хозяйству Петрите.

– Петрита, одолжишь мне свое платье?

Кухарка удивленно посмотрела на нее.

– Зачем вам, сеньорита, потребовалось мое платье?

– Мне нужно в центр, Петра, и я знаю, что тех, кто прилично одет, могут арестовать.

Обе женщины говорили шепотом.

– Ох, сеньорита, не стоило бы вам рисковать. Как бы с вами не приключилось то же, что и с сеньорито Марио.

– С Марио все будет в порядке, – хмуро ответила Тереса. – Мне нужно уйти до того, как проснется мать. Ты дашь мне платье или нет?

Петра была немного старше Тересы, но сложение у них было похожее.

Тереса торопливо натянула кухаркино платье. Артуро предупредил ее, чтобы она, если соберется на улицу, надела самую плохую одежду. Из окон его пансиона были видны все более и более внушительные группы вооруженных людей, которые вставали на углах или патрулировали улицы пешком и на автомобилях, задерживая прилично одетых мужчин и женщин. Достаточно было шляпы, галстука или модной прически и хорошего платья, чтобы у тебя потребовали документы. Многих усаживали в машину и увозили в неизвестном направлении. Прошел слух, что кого-то даже застрелили посреди улицы на глазах у всего народа то ли за то, что у него была «фашистская морда», то ли за то, что он был похож на священника или смотрел, как предатель.

– Можете идти, сеньорита Тереса, – сказала ей Петра. – Ваша мать по-прежнему спит.

Девушки прокрались по коридору на цыпочках, изо всех сил стараясь не скрипеть досками.

– Вернусь к обеду. Если меня кто-нибудь спросит, говори, что я сплю.

– Ох, сеньорита Тереса, вы же знаете, какой нрав у сеньоры… Если она прознает, что я соврала, в миг выкинет меня на улицу…

– Не волнуйся. Если что, я тебя прикрою.

Петриту это не слишком успокоило: она хорошо знала дурной характер доньи Брихиды, а последние события сделали ее еще нетерпимее и неприятнее.

Тереса слетела вниз по лестнице. Консьерж Модесто с кислым видом подметал подъезд.

– Доброе утро, сеньорита Тереса, надо же, как вы рано!

Тереса, не остановившись, пробормотала короткое приветствие и выскочила на улицу.

– Поберегите себя, сеньорита, в городе неспокойно.

Она обернулась, прежде чем перейти улицу, и сказала:

– Спасибо, Модесто, я буду осторожна.

Город просыпался, но утро было не таким, как обычно. Люди шли быстрой нервной походкой. Мимо нее проехало в центр несколько машин, похожих на автомобиль ее отца, но исписанных крупными белыми буквами и облепленных людьми, сидевшими даже на крыльях. От площади Куатро-Каминос к Санта-Энграсия шел трамвай, набитый вооруженными людьми, все пассажиры кричали и пели, как пьяные. Пропустив его, девушка отправилась попытать счастья на Браво-Мурильо. Выйдя к путям, Тереса направилась в центр, постоянно оглядываясь, не идет ли трамвай. Остановилась, услышав приближавшийся со спины звон колокольчика. Когда полупустой трамвай поравнялся с Тересой, девушка поднялась внутрь. Заплатила свои пятнадцать сентимо, оглядела салон и отправилась к месту в задней его части. Она часто ездила на трамвае и привыкла к тому, что, когда она проходит мимо мужчин, те обязательно смотрят ей вслед. Но в тот день никто не обратил на нее внимания. Все были погружены в себя и глядели куда-то вдаль, откуда доносились гулкие разрывы. Тереса подумала, что все дело в ее неприглядном виде: не ограничившись сидевшим на ней кое-как платьем Петриты, она обулась в альпаргаты и собрала волосы в хвост. Не красила ни лицо, ни губы и не брызгалась одеколоном, всегда оставлявшим за ней волнующий апельсиновый запах. Но, дойдя до конца салона, девушка наконец поняла, что мужчины не смотрят на нее не потому, что она выглядит не так, как всегда, а потому что весь город охвачен тревогой и беспокойством, потому что в нем надолго поселился страх.

Убаюканная неспешным перестуком колес, Тереса задумалась о событиях последних часов. Казалось, прошла целая вечность с пятничного вечера, когда они с Артуро выбрались погулять в парке Ретиро. В тот день они впервые серьезно поговорили о своем совместном будущем. И с этого разговора она, не переставая, думала о тех препятствиях, которые стояли на пути столь желанной для нее свадьбы с этим красивым юношей. Уж очень много обстоятельств складывалось не в пользу Артуро. Он был небогат и родом из небольшой деревеньки под Сарагосой. Его мать умерла через несколько дней после родов, а отца не стало, когда мальчику исполнилось десять лет. Донья Матильда, бездетная вдова, приходившаяся матери Артуро двоюродной сестрой, забрала его к себе. Продав дом в деревне, она привезла его в Мадрид, где только-только открыла в квартире, доставшейся ей в наследство от покойного супруга, свой пансион «Почтенный дом». Она попыталась было воспитывать Артуро как сына, но тот с самого начала ясно дал понять, что мать и отца он потерял и других ему не нужно. Донья Матильда смирилась с этим, согласившись держать дистанцию, но не утратив нежности к мальчику. Начальное образование Артуро получил в государственной школе; среднее, благодаря приходу Республики и первым образовательным реформам, ему дали в школе Сан-Исидро, которую он окончил с отличием. Ребенком, пока отец работал в поле, Артуро читал книги Сальгари, которыми с ним делился школьный учитель. Чтение настолько увлекло его, что отец даже запретил ему книги, но он все равно продолжал читать украдкой. Как только по дому разносился отцовский храп, Артуро доставал из-под матраса спрятанную там свечу и часами читал, не прерываемый никем и ничем. Когда он оказался в Мадриде, единственным препятствием на пути к чтению стала нехватка денег для покупки книг. Но и это не было проблемой: книги можно было взять в библиотеке, в школе, у преподавателей или у более обеспеченных товарищей. Любая новая книга была для него желанна. Он берег их и после прочтения возвращал в идеальном состоянии, словно одолженное на время сокровище. Артуро мечтал о большой библиотеке. Подпитывая себя чужой фантазией и воображением, он постепенно начал ощущать в себе склонность к писательству. Придумывал продолжения к уже прочитанным историям, заполнял все пустые строчки в школьных тетрадях. Писал рассказы и повести и даже отваживался на эксперименты с поэзией, но впоследствии отринул ее как слишком слащавое и в то же время смертельно опасное искусство. Артуро с удовольствием выучился бы на учителя, но пообещал умирающему отцу, что станет адвокатом: тот верил, что адвокаты не только хорошо зарабатывают, но и реже становятся жертвами обмана со стороны закона. Окончив школу, парень поступил в Центральный университет, чтобы сдержать слово. Там он познакомился с группой интеллектуалов, которыми в то время кишел Мадрид и которые хотели изменить мир через культуру. В тот же период он обзавелся друзьями в Студенческой резиденции[9], месте, приводившем его одновременно в восторг и трепет. Чтобы хоть как-то компенсировать несбывшуюся мечту стать школьным учителем, Артуро записался добровольцем в программу просвещения, запущенную в 1931 году, и объехал самые отдаленные уголки испанской глухомани, добираясь то на разбитом грузовичке, то на мулах и ослах до затерянных деревень, чтобы познакомить их обитателей с книгами, кино и театром.

Этот опыт оказался для него бесценным. С той поры все его политические и социальные идеалы строились на понимании того, что общество, в котором он внезапно оказался в привилегированном положении лишь потому, что имел доступ к культуре, требует глубинных перемен. В июне Артуро окончил учебу и стал адвокатом. За несколько дней до описываемых событий он побывал на собеседовании в престижной адвокатской конторе дона Нисето Санчеса Ломо. Разговор дал обнадеживающие результаты: первого сентября он должен был начать стажировку с возможностью впоследствии (если ему удастся подтвердить свою полезность) работать в этой конторе адвокатом: бюро не справлялось с растущим потоком новых дел. Но, несмотря на то, что теперь перед Артуро открывалось хорошее профессиональное будущее и перспектива в скором времени зарабатывать большие деньги, Тереса понимала, что это шло вразрез с его истинной страстью, лишало его возможности писать, отодвигая это занятие на второй план. В тот день, разговаривая в парке Ретиро, они подсчитали, что смогут пожениться через три года, когда Тереса станет совершеннолетней. Дело в том, что помимо средств к существованию на пути к их совместному будущему были и другие препятствия: еще несколько месяцев назад, когда Тереса поведала матери о своих планах, стало очевидно, что ее родители против такого союза. Мать знала Артуро: он часто бывал у них в гостях вместе с другими друзьями Марио и участвовал в посиделках и спорах (порою жарких, а иногда и чересчур жарких) о том, как перестроить этот мир. Когда донья Брихида поняла, о ком идет речь, то устроила скандал и категорически запретила и думать о свадьбе с этим человеком, с этим безродным голодранцем, жившим в крошечном пансионе в центре города, учившимся на стипендию и наверняка позарившимся не на саму Тересу, а на ее положение в обществе и ее имущество. Все возражения Тересы были отметены, и тогда она, чувствуя себя загнанной в угол, бросила матери в лицо то, о чем дома никогда не говорили, сказав, что ее отец тоже был самого простого происхождения. Дело в том, что прежде, чем обзавестись благородной приставкой «Дон» и стать известным врачом, дон Эусебио Сифуэнтес Барриос тоже был безродным голодранцем, по крайней мере, если следовать классификации доньи Брихиды, называвшей так всех, кто не дотягивал до определенного социального статуса. У него не было состояния, за время учебы он сменил бесчисленное множество ночных работ, а после получения диплома практиковал в самых бедных районах Куатро-Каминос, Бельяс-Вистас и в приюте Ла-Палома, зарабатывая сущие гроши по сравнению с жалованием, назначенным ему в больнице Принсеса, куда, кстати, он попал, как язвительно напомнила Тереса матери, не за собственные заслуги, а по протекции тестя (проработавшего врачом в этой больнице много лет до самой смерти). Слова дочери вызвали у доньи Брихиды тщательно срежиссированное возмущение, она изобразила обморок, а потом два дня пролежала у себя в спальне, симулируя недомогание. Разумеется, всю вину за то, что славная женщина оказалась совершенно разбита и прикована к постели, возложили на Тересу, хотя все, что она сказала, было абсолютной правдой. По ней прошлись все, даже соплячка Чарито, никогда не упускавшая возможность подпустить сестре шпильку. В результате Тересе запретили выходить из дома, пока она не одумается и не забудет, как страшный сон, саму мысль о помолвке с ее Артуро. Перестав злиться и смирившись с положением дел, Тереса придумала план, как обойти запрет и вернуть доверие матери. В первую очередь, притворившись ужасно расстроенной, она дала ей понять, что, тщательно все обдумав, осознала, что родители правы и что этот юноша ей не подходит. Мать почувствовала себя победительницей и умерила бдительность. Спустя несколько недель, на протяжении которых Тереса виделась с Артуро только украдкой, девушка выбрала удачный момент и сказала, что хочет учиться шитью и слышала о престижной школе на улице Орталеса, куда можно записаться на занятия. Донья Брихида, довольная тем, что ей удалось сломать бунтарку-дочь, дала свое согласие. И вот уже на протяжении восьми месяцев Тереса каждый вечер приходила на улицу Орталеса, но не для того, чтобы учиться шитью, а чтобы увидеться с Артуро.