Приключения короля Гибралтара

— Штраф? — спросила мисс Крус.

— Никакого штрафа. Вежливая просьба сложить. — Фрэнки развёл руками. — Штраф турист заплатит и забудет. А полицейского, который подошёл и помог ему сложить карту, он сфотографирует сам. И покажет дома. И на следующий год к нам приедет его сестра с мужем.

Репортёр записал, закрыл блокнот и вышел. Внизу охранник ещё дочитывал вчерашние зонты.

— Принято, — сказала мисс Крус. — Второй.

Долорес открыла папку на закладке.

— Пункт второй. Запретить мыть машины из водопровода.

— Из вредности? — спросил Фрэнки.

— Из моря, — сказала Долорес. — Вся наша вода морская. Её опресняют, за это платит страна. А потом этой водой смывают с машин морскую соль.

— И чем мыть?

— Морем. Оно в сорока шагах.

— После морской воды машина в белых разводах, — сказал сверху Бенни. — Соль высыхает и остаётся.

— Значит, сразу видно, кто соблюдает, — сказала Долорес.

— Принято, — сказала мисс Крус. — Третий.

— Третий мой, — сказал Сэмми. — Повесить на площади таблички «не кормить чаек». Дети идут в школу с круассаном, а приходят без. Чайки знают расписание лучше меня.

— Таблички делает одна мастерская, — сказала Долорес, не поднимая головы. — По одному трафарету. Слова «чаек» в трафарете нет.

— А какие слова в нём есть?

— «Не кормить людей». Других табличек в стране не заказывали.

Сэмми открыл рот и закрыл.

— То есть мы поставим на площади табличку «не кормить людей». А по площади с утра до вечера ходят люди. С картами и с кофе.

— Ходят, — сказала Долорес.

Фрэнки перестал улыбаться.

— Тогда снимаю, — сказал Сэмми.

— Не снимайте, — сказал Фрэнки. — Просто это уже не третий пункт.

— Это четвёртый, — сказала Долорес и перевернула лист. — Ужесточение запрета кормить людей на Скале.

Она разложила три листа: штрафы вверх, патруль дважды в день, таблички новые, крупнее, и красным снизу — «для их же блага».

— Не потому что мы злые, — сказала она. — Дали раз, дали два — на третий он уже сидит и ждёт. А ждать он приходит туда, где дают чаще. То есть вниз, на Мейн-стрит. А Мейн-стрит узкая, и по ней ездят фургоны. Хорошо это не кончалось ни разу.

— Читаю действующую формулировку, — сказала мисс Крус. — «Запрещается кормить людей».

— Так и оставим, — кивнула Долорес.

— Не оставим, — сказал Фрэнки.

Он не встал. Он наклонился вперёд.

— Туристы — тоже люди, — сказал Фрэнки. — Не в переносном. Буквально: они такие же, как те, наверху. У них руки, бутерброды и уверенность, что билет наверх делает гору немножко их. И вот я читаю нашу строчку — «запрещается кормить людей» — и вижу Джонни с его вагончиком мороженого. Он целый день подаёт людям еду в руки. По бумаге это называется «кормит».

— Вы к словам цепляетесь, — сказала Долорес.

— Я к буквам, — сказал Фрэнки. — Вы их пишете. Я их потом объясняю приезжим.

— Тогда уточним, — Долорес постучала карандашом. — «Кормить людей, постоянно находящихся на Верхней Скале».

Сэмми почесал за ухом.

— То есть внизу человека кормить можно, а с середины подъёма уже нельзя, — сказал он. — Закон по высоте.

— Закон, который работает, — сказала Долорес.

Мисс Крус довела строчку до конца и подняла ручку.

— На табличку это не встанет, — сказала она. — В трафарете три слова: «не кормить людей».

— Значит, на табличке напишем коротко, — сказала Долорес.

— А в законе длинно? — спросил Сэмми.

— Читать будут табличку.

— А если кто-нибудь сверху спустится и купит рожок? — спросил Джимми.

— Тогда он покупатель, — сказал Фрэнки.

— Тогда он не спустится, — сказала Долорес. — Затем и пишем.

— А если всё же спустится, то штраф тогда с кого, — сказал Фрэнки. — С Джонни за рожок?

— Голосуем, — сказала мисс Крус.

Фрэнки поднял руку против, не дожидаясь вопроса. Мисс Крус на руку не посмотрела: «министр туризма — против» в бланке протокола было напечатано заранее.

— Принято, — сказала она. — Ужесточение и формулировка.

— Со штрафами для приезжих сегодня не разберёмся, — сказала Долорес. — Значит, соберёмся отдельно: я, Фрэнки и третий, кого назовёте.

Она посмотрела на короля.

Джимми знал кого. Кармен целый день стоит на переходе и имеет дело как раз с приезжими: своих она узнаёт в лицо, а через полосу не пускает даже короля. Но сказать имя вслух — это уже назначить, а Джимми не назначал ещё никого и ни разу.

— Назову в следующую среду, — сказал он.

— Пятым пунктом? — спросила мисс Крус, не отрывая ручки.

Ответить ей не успели. Фрэнки поглядел на часы над дверью — час прошёл — и стал собирать бумаги.

— У меня племянники на пляже. Если я задержусь, они съедят мой бутерброд, и, что обиднее, будут правы.

— Мне за ребёнком, — сказал Сэмми. — Он ждёт у школьных ворот, а если меня долго нет, приходит сюда и ищет свой класс: у него «2Б». В прошлую среду в «2Б» у него приняли рисунок, присвоили номер и подшили в папку. Теперь он хочет работать в казначействе.

— А мне наверх, — Долорес закрыла папку. — Пересчитать. По головам, пока светло.

— Все разошлись, — сказала мисс Крус. — Причина закрытия?

— Повестка исчерпана, — предложил Фрэнки от двери.

— Она не исчерпана.

— Исчерпан час, — сказал Фрэнки. — Пишите как есть, вы же любите.

Мисс Крус написала «повестка исчерпана» и защёлкнула ручку.

— Пятый пункт — на следующую среду, — сказала она королю.

— Звонок.

— Звонок, — согласилась мисс Крус.

Они выходили мимо него без церемоний: кивок, «до среды». Фрэнки закрыл за собой дверь хвостом, изящно и не глядя: руки были заняты бумагами.

Бенни достал из кармана перегоревшую лампочку и положил её на стол мисс Крус: без предмета заявку в «1А» не примут.

Джимми остался у окна. Отсюда была видна полоска Мейн-стрит: полотенце через руку, детский рюкзак, чей-то быстрый шаг.

Его министры ушли довольными — и не вообще, а на ближайший час: пляж, ворота, тропа наверх.

А завтра можно зайти к Джонни и рассказать ему, что до сегодняшнего утра он нарушал закон, а теперь перестал. Джонни выслушает и спросит, что Джимми будет сегодня: сливочное фисташковое или арбузный лёд.

Глава 4. Мороженое

Зайти к Джонни оказалось не так просто: вагончик с мороженым на одном месте не стоит. Он ездит по жилым кварталам и по пляжам, а на Мейн-стрит, на Кейсмейтс и в старые кварталы не заезжает никогда. Мороженое, говорит Джонни, едят там, где никуда не торопятся, — дома и на пляже. А по Мейн-стрит все идут мимо.

По четвергам вагончик стоит в Каталан-Бэй — бывшей рыбацкой деревне по ту сторону Скалы, где дома выкрашены в разные цвета, а пляж начинается сразу за дорогой. Джимми поехал туда автобусом. В автобусе ему уступили место, и пришлось сесть, чтобы никого не обидеть.

Вагончик стоял над пляжем, откинутым боком к морю. На боку от руки был написан список вкусов: сверху крупно и ровно, а книзу всё мельче, пока строчки не сползали на дверцу. Вкусы прибавлялись, а место кончилось ещё позапрошлым летом.

— Поздравляю, — сказал Джимми в окошко. — Ты больше не нарушаешь закон.

— А нарушал? — Джонни даже не обернулся, он мыл ложку.

— До вчерашнего дня. Каждый раз, когда подавал приезжему рожок.

Джонни обдумывал это дольше, чем Джимми ожидал.

— То есть я лёг спать преступником, а проснулся приличной обезьяной, — сказал он. — И никто мне не сообщил.

— Я сообщаю.

— Ты пришёл за мороженым. — Джонни вытер руки и наконец обернулся. — Фисташковое или арбузный лёд?

Джимми не успел выбрать: Джонни ещё не закончил с законом.

— А как я узнаю, что он оттуда? Ну, человек, который постоянно наверху. Он же не придёт ко мне со справкой.

— Тебе скажут, что он не спустится.

— Спускался, — сказал Джонни. — Один раз, давно. Взял арбузный лёд, съел вон там, на стенке, и ушёл обратно наверх. Сдачу не забрал.

На стенке, куда он показывал, сидел Рафа Уилсон и ел лимонное.

— Фисташковое сегодня не бери, — сказал Рафа. — Оно вчерашнее.

— Оно свежее, — сказал Джонни из окошка.

— На нём корка. — Рафа показал ложкой, не вставая. — Свежее блестит, а это держит форму. Оно не плохое, оно просто вчерашнее, и просить за него столько же — некрасиво.

Джонни поворчал и сбавил фисташковому десять пенсов. Спорить с Рафой про мороженое давно перестали все: он пробовал всё, что появлялось в стране за последние двадцать лет, включая то, что появлялось ненадолго.

Джимми взял арбузный лёд и сел на стенку рядом.

С Рафой они ходили в одну школу. Потом Джимми стал королём, а Рафа так и остался жить с родителями здесь, в Каталан-Бэй, на втором этаже жёлтого дома. По четвергам вагончик останавливается прямо под их балконом, и Рафа выходит заранее.

— Ваше Величество, — сказал Рафа.

— Перестань.

— Не могу, — сказал Рафа. — Ты в короне.

Джимми поднял глаза на список и в самом низу, у петли дверцы, нашёл строчку, написанную другой рукой — ровнее и торжественнее прочих. *Королевский.*

— Это на твою коронацию, — сказал Джонни. — Ваниль, мёд и золотая крошка. Крошку везли из Испании, и на таможне неделю решали, продукт это или украшение. Прекрасный вкус.

— Ты пробовал? — спросил Джимми у Рафы.

— Я всё пробую.

Джонни в окошке выпрямился, как выпрямляется любой продавец, когда речь заходит о его товаре. Рафа доел лимонное и поставил стаканчик рядом с собой.

— Ваниль хорошая, — сказал он. — Мёд хороший. А золото не тает. Оно так и остаётся на зубах, как песок, который приносишь с пляжа в сандалиях.

Джимми доедал свой арбузный лёд молча. За всю неделю никто не сказал ему ничего настолько прямого. На совете ему говорили «принято», в пекарне — «руки мой», а тут взяли и объяснили, что вещь, названную в его честь, есть невозможно.

— От наших кто-нибудь приезжал? — спросил он.

Наши — это те, с кем они вместе росли. Почти все давно разъехались и возвращаются раз в год, в августе, на две недели.

— Один в Лондоне, — начал Рафа. — В этом году не приехал: купил квартиру и теперь боится её оставить. Одна в Мадриде, у неё двое, и старший уже плавает лучше неё. Ещё один где-то в Дубае. Чем он там занят, никто не понял, но выглядит прекрасно.

Он перечислял их спокойно, как перечисляют вкусы: этот такой, этот такой.

— А ты?

— А я тут. Осенью в порту берут грузчиков, вот осенью и посмотрим. — Рафа кивнул на балкон жёлтого дома. — Мама сейчас выйдет проверить, ем я или нет. Если ем, значит, всё в порядке.

— А что нового в списке?

— Новое тут бывает раз в год, в мае, — сказал Рафа. — Зато я каждый день что-нибудь придумываю. Сегодня с утра придумал «Левантер».

Левантером здесь зовут облако. Когда дует восточный ветер, оно садится Скале на макушку, как шапка, и сидит там, пока ветер не переменится, а внизу под ним делается серо и душно.

— Сверху серое, внутри белое, — объяснил Рафа. — Солёное и сладкое сразу. И продавать его только в те дни, когда облако на месте. А в остальные дни говорить: сегодня нет, приходите при облаке. А вчера придумал «Красный». Клубника, а в ней шипучая карамельная крошка. Сначала во рту тихо, просто клубника, а потом на языке начинает трещать — как у самолёта, когда звук приходит позже него. Помнишь, как мы ждали красного?

Джимми помнил. После уроков они бегали к переходу через полосу и стояли у шлагбаума, пока не загорится красный. Красный значил, что сейчас будет самолёт.

— Джонни, а почему ты их не делаешь?

— Он мне это каждый четверг рассказывает, — сказал Джонни из окошка. — Я записывать не успеваю.

— И не записывай, — сказал Рафа.

Джимми смотрел на него и думал, что при дворе бывают должности и поглупее. Есть, например, особый чиновник, который следит, чтобы флаг не поднимали вверх ногами: отдельный чиновник, отдельный стол, отдельное жалованье. А тут сидит тот, кто на глаз отличает вчерашнее от сегодняшнего, до обеда придумывает три вкуса — и осенью пойдёт таскать ящики в порту.

Сказать имя вслух — значит назначить. Вчера на совете Джимми так и не назвал Кармен, хотя знал, что она справится, и вообще не назначил ещё никого ни разу. Но тут было другое: тут можно было помочь другу, и казалось, что это совсем просто.

— Рафа, — сказал Джимми. — Будешь королевским дегустатором мороженого.

— Кем?

— Дегустатором. Это тот, кто пробует. Ты придумываешь вкусы, Джонни их делает, а ты пробуешь и говоришь, годится или нет. С жалованьем.

Рафа перестал болтать ногой.

— Новый вкус, — осторожно сказал Джонни, — это две недели работы и бидон молока, который потом выливают. Я поэтому и делаю один в год.

— Теперь будешь чаще, — сказал Джимми. — Государство поможет.

Джонни посмотрел на короля так, как мастер смотрит на любого, кто обещает ему помощь государства, и ничего не сказал.

Наверху скрипнула балконная дверь.

— Ма! — крикнул Рафа, задрав голову. — Меня назначили!

— Кем?

— Дегустатором!

Мать Рафы прижала ладони к щекам и ушла с балкона. Как потом выяснилось, за соседкой.

— Джонни, — сказал Рафа, — дай карандаш.

Джонни дал ему карандаш и салфетку. Рафа положил салфетку на колено и написал: «левантер», «красный». Подумал и приписал под «красным»: «трещит — сколько?»

Джимми пошёл к автобусу довольный. Назначать оказалось совсем не страшно: одно предложение и полрожка арбузного льда. Он даже пожалел, что вчера не назвал Кармен.

У поворота он оглянулся. Рафа сидел на стенке, склонившись над салфеткой, и, кажется, что-то зачёркивал.

Раньше Рафа вкусы не записывал. Он их просто придумывал.

Глава 5. Левантер

Через неделю на боку у вагончика появилась полоска бумаги. Её приклеили под списком вкусов, прямо поверх дверцы, и написано на ней было по-английски, как пишут всё государственное: «Новые вкусы. Одобрено королевским дегустатором». Ниже, по-испански и от руки, кто-то дописал: «Жалобы — на стенку».

Новых вкусов было два. «Красный». «Левантер» — и рядом в скобках: «только при облаке».

Рафа сидел не на стенке, а на складном стуле у самого окошка, на солнце. Перед ним в ряд стояли три стаканчика, в каждом по ложке. Он пробовал из первого, полоскал рот водой из бутылки, пробовал из второго и что-то записывал в тетрадь. Тетрадь была толстая, а салфетку с прошлого четверга Джимми увидел вклеенной на первую страницу.

— Ваше Величество, — сказал Рафа, не поднимая головы.

Раньше это звучало как шутка. Теперь — как начало доклада.

К стулу подошёл мальчик лет восьми с розовым рожком.

— Он не трещит, — сказал мальчик.

— Должен трещать.

— А не трещит.

Рафа взял у него рожок, попробовал с краю и вернул. Мальчик был прав: это была просто клубника.

— Ты когда его купил?

— Утром. Я его берёг.

Мальчик посмотрел на Рафу с таким укором, с каким смотрят только на того, кто отвечает за всё, и ушёл доедать клубнику. Рафа открыл тетрадь и записал: «Трещит час. Потом — нет».

— Вчера приходил министр туризма, — сказал он Джимми. — Просит к пятнице вкус, который хорошо фотографируется. Казначейство просит отчёт: сколько вкусов я одобрил, сколько нет, и почему «нет» больше. А «Красный» трещит только первый час. Значит, Джонни делает его каждый час заново, а я каждый час пробую.

Из окошка Джонни показал на часы и ничего не прибавил.

После пекарни Джимми знал, что спрашивать надо не про всю жизнь, а про сегодня.

— А сегодня как?

Рафа посмотрел на макушку Скалы. Макушка была голая, без облака.

— Сегодня облака нет, — сказал он.

Джимми решил, что это про погоду.

— Давай я тебе возьму лимонное.

— Лимонное я не ем, — сказал Рафа. — Оно у меня уже проверенное.

Рожка целиком он, как выяснилось, не съел за неделю ни разу. Съешь целый — и к третьему уже не отличишь, где сахару много, а где мало. Поэтому он брал три ложки и выливал остальное.

Наверху, на балконе жёлтого дома, стояла его мать и смотрела вниз. Рафа её не видел: он писал.

Обратно Джимми ехал довольный. За одну неделю страна получила два новых вкуса, а раньше Джонни делал по одному в год. Министр туризма ждёт вкус к пятнице, у вагончика очередь, Рафа занят с утра до вечера. Выходило, что государство всё-таки умеет помогать.

Во вторник, в десятом часу, в пекарню вошла женщина, которая ничего не стала покупать.

Джимми узнал её сразу. Когда им с Рафой было по восемь, она кормила их обоих оладьями прямо со сковородки, горячими, и дула на них сама, потому что ждать они не умели. Где искать короля по вторникам, знала вся страна.

— Сеньора Уилсон.

— Ваше Величество. — Она поставила сумку на пол: сесть в пекарне некуда, стульев у Дженни нет. — Я пришла попросить, чтобы вы сняли моего сына с должности.

Дженни у печи не обернулась, но месить стала тише.

— Он плохо работает? — спросил Джимми.

— Он прекрасно работает. В этом и беда.

Сеньора Уилсон говорила деловито, как говорят о протекающем кране, который надо починить до выходных.

— Раньше он за ужином придумывал по три вкуса, и мы смеялись. Мороженое со вкусом первого дня каникул. Мороженое, которое тает медленно, для тех, кто медленно ест. Отец каждый раз просил ещё. А теперь сидит молча. Я спросила почему, и он говорит: придумаешь — придётся делать. Сделаешь — придётся пробовать. А потом отвечать перед мальчиком, у которого рожок не трещит.

— Он мне ничего не говорил.

— Он и не скажет. Боится, что вы обидитесь, а я расстроюсь. Я ведь обрадовалась, Ваше Величество. Соседке рассказала. Неделю радовалась. — Она помолчала. — А потом посмотрела с балкона, как он ест, и перестала.

— Как он ест?

— Тремя ложками. Остальное выливает. Вчера спросил, сколько сахара я кладу в чай, и записал. А сегодня встал в пять, вышел на балкон и смотрел, сидит ли на Скале облако. Я всю жизнь выхожу на балкон, чтобы посмотреть на него. Теперь он выходит смотреть на облако.

— Но ведь работа — это хорошо, — сказал Джимми. — Вот Дженни…

— Меня не впутывай, — сказала Дженни от печи.

— На Мейн-стрит продают футболки для приезжих, — сказала сеньора Уилсон. — На них написано: «Делай то, что любишь, и не будешь работать ни одного дня». Может, у людей так и есть. А у Рафы, как только любимое стало работой, он работает каждый день. Даже во сне — я слышу, как он считает ложки.

Джимми вдруг вспомнил самолёты.

Когда им с Рафой было по девять, они после уроков бегали к переходу через полосу и ждали красного. Красный был лучше всего на свете: раз загорелся, значит, сейчас сядет самолёт, и можно стоять, задрав голову, сколько угодно, потому что торопиться некуда.

Теперь, когда у шлагбаума загорается красный, Джимми первым делом думает, что опоздает к семи. Что Дженни, не оборачиваясь, скажет «опоздал» и что придётся просить у Кармен справку. Самолёт он, конечно, видит — его нельзя не увидеть, — но смотрит на него так, как смотрят на того, кто тебя задерживает. В девять лет Джимми ждал красного. Теперь он ждёт зелёного.

Самолёт остался тем же самым. Просто раньше Джимми было некуда спешить, а теперь ему каждое утро надо к семи. С Рафой, выходило, случилось то же самое, только не за двадцать пять лет, а за одну неделю.

— Я его сниму, — сказал он.

— Спасибо, — сказала сеньора Уилсон и подняла сумку.

Дженни вытерла руки, достала с витрины круассан и завернула.

— Рафе. Пусть съест целый. — Она протянула свёрток и посмотрела на Джимми. — Вычту из твоих восьми фунтов.

Когда дверь закрылась, Джимми ещё немного постоял у прилавка.

— Дженни, а вы тоже хлеб любили, пока он не стал работой?

— Я хлеб полюбила, когда он стал работой, — сказала Дженни. — Пока я пекла для себя, это был просто хлеб: получился — съела, не получился — тоже съела. А когда в семь утра за ним приходит Мендес, хлеб уже не может не получиться. Мне от этого хорошо. Я люблю, когда меня ждут.

— А Рафа?

— А Рафа, выходит, любил, когда не ждут. Пока его вкусы никто не ждал, они были его собственные. Теперь их ждут мальчик, министр и казначейство, и каждый со своей жалобой. — Она подвинула к нему миску с миндалём. — Держи лепестки. Здесь сыпь горстью. А дома, если хочешь, выкладывай черепицей.

Назначить король может сам, вслух, а снять — только совет. В среду Джимми попросил снять королевского дегустатора с должности. Вопрос записали пятым пунктом, а до пятого пункта совет не доходит никогда.

В четверг Джимми снова поехал в Каталан-Бэй.

Рафа сидел на складном стуле у окошка, перед ним стояли три стаканчика, а тетрадь была открыта на странице, где сверху было написано «Для фотографирования» и больше ничего.

— Совет тебя не снял, — сказал Джимми. — И не снимет. Так что ты королевский дегустатор насовсем.

Рафа посмотрел на тетрадь, потом на короля.

— Но пока совет не решил, пробовать ничего не нужно, — сказал Джимми. — Должность есть, а работы нет. Если министр туризма спросит про вкус к пятнице, скажи, что вопрос на рассмотрении в совете.

— И что?

— И всё. Он сам там заседает. Он знает, что это значит.

Рафа подумал. Потом закрыл тетрадь, сложил стул и отнёс его в вагончик.

— Джонни, лимонное.

Он взял рожок, сел на свою стенку, в тень, и стал есть — медленно, целиком, до хрустящего кончика. Около полудня на макушку Скалы село облако. Джонни крикнул из окошка: «Облако!» — и полез за «Левантером». Рафа кивнул и продолжал есть лимонное.

Наверху скрипнула балконная дверь. Рафа, не оборачиваясь, поднял рожок над головой.

Джимми не раз слышал от людей, что все люди разные и каждому своё. Обезьянам, видимо, тоже.