Погребенные

Размышляя обо всём этом, я не заметила, как оперлась о спинку дивана, расслабилась, обмякла. Доносящиеся из открытого окна звуки стихли, как и мамины негромкие бормотания в углу коридора.

Снова посмотрев на мятый листок в руке, я почувствовала что-то странное, чему не могла найти описания: глаза вцепились в неизведанные завитки, а пространство вокруг расфокусировалось, превратившись в мутное пятно.

Несколько мгновений в моей реальности существовало только это письмо, словно каким-то магическим образом оно пыталось затянуть меня внутрь. По крайней мере так это ощущалось.

–Прочь, – набатом прогудело в ушах. – Прочь.

Этот голос был новым, незнакомым. Он не принадлежал миру снов, в которых я медленно сходила с ума, но и не принадлежал мне. Вполне реальный, он звучал откуда-то из-под потолка, эхом отражаясь от стен и дешёвой мебели. Голос существовал в реальности, и он гнал меня.

«Прочь. Прочь. Прочь».

Эти слова повторялись снова и снова, а я продолжала сидеть, словно приклеенная к спинке дивана. Ноги и руки взбунтовались, отказывались слушаться, но потом что-то случилось. Пелена отступила, и реальность взорвалась какофонией поглощённых ранее звуков.

– Мам! – закричала я, вскочив с дивана. Сердце заухало в горле. Голова закружилась, но я устояла на ногах и рванула в коридор.

Казалось, меня сейчас стошнит от волнения. Спотыкаясь о разбросанные по полу фотокарточки, с которых за мной наблюдали налитые кровью глазницы, я доползла до двери и привалилась к косяку.

Она стояла, сгорбившись над коробкой. Рылась в старых альбомах и письмах, не поворачивая головы и не реагируя на мои крики. Переведя дыхание, я снова позвала её.

–Домой, – прогудел нечеловеческий голос, вырвавшись изо рта моей мамы. Она неестественно дёрнулась, не с первого раза совладав с шеей. Когда же обернулась ко мне, чёрными глазами выжигая в моей опешившей физиономии дыру, загробный шёпот, слетевший с её губ, добавил: – Я хочу домой.

Внутри что-то щёлкнуло. Так резко, что я прижала пальцы к груди, испугавшись, что сердце действительно выпрыгнет наружу. Но оно лишь колотилось о рёбра, заставляя мои пальцы вибрировать. Когда я наконец собралась с силами, чтобы что-то предпринять, уже не различала, где сон, а где явь.

III

– Ну и дела, – глядя в ту же точку, что и я, прошептал Жерар.

Повинуясь разворачивающимся на телеэкране действиям, мы одновременно склонили головы влево, а затем вправо, и так раз десять, пока эффект от трёх литров утилизированного за последний час пива немного не ослаб.

В грязной пепельнице на маленьком журнальном столике, заваленном тарелками и книгами, тлела сигарета. Жерар снимал крохотную квартирку, поэтому дым быстро распределился по периметру и уже начал концентрироваться у меня под носом.

Я чихнула, и столб пыли, отливающий красным светом, который пробивался из-под плотных, но местами драных штор, взмыл кверху. Молодой Брэд Питт в фильме «Большой куш» втащил кому-то по физиономии, и Жерар глухо хихикнул.

– Домой, – прогудел нечеловеческий голос, вырвавшись изо рта моей мамы. Она неестественно дёрнулась, не с первого раза совладав с шеей.

– Аника, – позвал Жерар, вырвав меня из воспоминания.

– А?

– Ты зависла. – Он несколько секунд пристально разглядывал меня, пока вдруг не промычал: – Так странно.

– Что странно?

– Ты странная.

Я повернула голову в его сторону, в сигаретной дымке пытаясь различить эмоцию, с которой он произнёс эти слова. Сознавшись Жерару во всём, что творилось в моей жизни последние полгода, я ожидала, что он сочтёт меня чокнутой, но… нет. Парень изучал меня с любопытством, без какого-либо двусмысленного намёка, а я, впервые в жизни, добровольно доверила кому-то свой самый страшный секрет.

Даже Патрик, мой бывший парень, не знал о том, что со мной происходило. Мы никогда не ночевали вместе, и каждый раз, когда он просил меня остаться, я словно какая-то преступница, опасающаяся разоблачения, сбегала домой.

Да, общественное мнение играло важную роль в моей жизни. Во всяком случае до этого дня, ведь я впервые так сильно испугалась. Настолько, что ни секунды не думала о репутации, босиком выбежав на улицу и ещё полчаса в таком виде добираясь до кофейни Жерара.

Я не решилась остаться. Не стала разбираться в том, очередной ли это кошмарный сон или же неутешительная новая реальность. Не стала геройствовать, строить из себя бесстрашную главную героиню дешёвого фильма ужасов. Я просто сбежала.

– Но нет, не подумай неправильно, – поспешил добавить парень. Шипение телевизора, треск тлеющих сигарет и шум машины сопровождали его речь. – Я верю в то, что ты мне рассказала. Я скорее о том, что ты сама по себе сильно изменилась. Даже говоришь теперь совсем не так, как прежде.

Только вот я не желала меняться. Просыпаясь по утрам и кутаясь в дешёвое одеяло из маркета в соседнем доме, я вспоминала себя прежнюю и следующие четырнадцать часов бодрствования держала этот образ в голове, старалась ему соответствовать. Я знала, что изменилась, но больше всего боялась, что об этом узнают и остальные.

– А как я говорила прежде? – натянув фальшиво-безразличную ухмылку, поинтересовалась я.

Жерар слегка задумался, а потом резко сел и вскинул подбородок, наигранно надув и без того пухлые губы.

– Вот так. – Он взбил импровизированные локоны. – Патрик, не трогай меня! Патрик, я же только что сделала причёску!

Мне хотелось улыбнуться и наградить его хмурым взглядом одновременно, поэтому на лице вышло нечто несуразное, и парень громко рассмеялся.

– Ладно, прости, я просто хотел поднять тебе настроение.

– А вместо этого в трёх словах напомнил мне о бывшем и намекнул на то, что теперь я выгляжу не так хорошо, как прежде.

Решив неловко съехать с темы, Жерар спросил:

– Мама до сих пор не звонила?

Однако и эта тема оказалась не самой удачной. Я сунула руку в задний карман джинсов.

Мама не писала и не звонила, что вызывало неконтролируемый поток самых пугающих предположений. Вдруг в таком состоянии она выбежала на улицу следом за мной? А что, если её задержала полиция?

Если всё случившееся мне просто привиделось, мама бы уже непременно озаботилась отсутствием единственной, двадцати пяти лет от роду дочери. Из чего следовало – что-то всё же пошло не так, и мне стоило как можно скорее вернуться домой, но… столько различных «но», порождённых тупым страхом, копошилось в моих мыслях последние несколько часов.

– Не звонила. Считаешь, мне стоит вернуться домой и проверить её?

– А ты хочешь возвращаться домой?

– Нет, – недолго думая, призналась я. – Скажи честно, я сошла с ума?

– За пять лет в университете ты так ничего обо мне и не поняла, Аника Ришар.

В немом вопросе я вздёрнула одну, а затем и другую бровь.

– Я не из тех, кто судит людей. Я ведь приезжий без цента в кармане, забыла?

– Точно! – вдруг осенило меня. – Ты же из Сирии. Ты знаешь арабский?

– Знаю. – От того, как резко и радостно он кивнул головой, очки слетели с переносицы и повисли на подбородке.

– А если я тебе кое-что покажу, сможешь перевести?

Я схватила письмо бабушки, чтобы показать маме, а потом, убегая, машинально сунула его в карман. На то, чтобы собраться с мыслями, потребовалось какое-то время. Я боялась вновь что-то услышать, но ничего не произошло, когда Жерар взял письмо. Вполне обычный клочок бумаги в непропорционально маленьких по сравнению с туловищем руках выглядел совершенно безобидным.

– Чьё оно?

– Моей бабушки или прабабушки. Я не знаю.

Быстро пробежавшись по строчкам, он почесал бороду и повернул голову в мою сторону.

– Ну тут ничего интересного. Она по кому-то очень скучает и ждёт не дождётся, когда на свет появится их долгожданный малыш. Париж, 1968.

– Значит, бабушка.

– Писала она с ошибками. Безграмотная у тебя бабуля.

Я смерила парня гневным взглядом, а сама снова задумалась о том, что почти ничего не знаю о матери своего отца. Имелась ли вообще какая-то связь между ней и тем, что пыталось прогнать меня вчера вечером? Имелась ли вообще хоть какая-то связь между событиями, предшествующими маминому психозу?

– Чёрт, десять утра, – вдруг спохватился Жерар. – Кафе следовало открыть ещё час назад!

– Это же твоё кафе. Тебя никто не уволит за опоздание. Ты сам себе босс.

– Аника, – теперь он говорил с нескрываемой насмешкой, как это делали взрослые, поучая малых детей, – в этом, понимаешь ли, и заключается проблема. Боссы платят на несколько месяцев вперёд. При банкротстве малого бизнеса таких поблажек не будет.

Я размышляла о тяжёлой судьбе Жерара, шлёпая по лужам в сторону Лувра. В провонявшем пóтом чёрном худи и солнцезащитных очках, скрывающих красноту глаз, я походила на типичную уроженку Обервилье. Наконец-то! Потребовались всего полгода и прогрессирующая шизофрения.

Мама по-прежнему не звонила. Я проверяла телефон каждые пять минут, и в конечном счёте вписалась в столб на перекрёстке. Воровато заозиралась, чтобы посчитать, сколько людей видело мой позор. Три автобуса с туристами только-только разгрузили вещи и с интересом на меня глазели.

Я ненавидела этот день. Ненавидела свою жизнь и думала, что на этом чёрная полоса, если не в жизни, то в сегодняшнем дне закончилась. Хуже ведь быть уже просто не могло.

«Могло», – подумала я, похлопав себя по бокам у кассы с билетами. «Особенный» пропуск остался дома, куда я, честно говоря, не горела желанием возвращаться, а в карманах не оказалось ни цента. Открывать банковское приложение не имело смысла.

Пока я крутилась на месте, вытряхивая из одежды всё, что вытряхивалось, в надежде отыскать хоть сколько-нибудь мятых купюр, очередь начала недовольно вздыхать. Все словно стервятники поджидали, когда я наконец сдамся, не стесняясь смотреть с осуждением и свысока.

Свысока… никто и никогда не смел смотреть так на Анику Ришар. С завистью, с восхищением – да, но только не так.

Румяная от смущения и одновременно зелёная от подкатывающих волн истерики, я отошла от кассы.

Лувр гудел, переполненный туристами. Суетливо, теряя друг друга в толпе, но со счастливыми усмешками на лицах, словно кадры из фильмов люди проносились перед глазами. Они быстро потеряли ко мне интерес, вернувшись к своим делам и мыслям, а я так и продолжала стоять, чувствуя себя липкой и грязной от их оценивающих взглядов.

– Нет, чёрта с два кто-то увидит мои слёзы, – себе под нос пробормотала я и резко развернулась, впечатавшись ещё побаливающим после встречи со столбом носом кому-то в грудь.

Охранник под два метра ростом с нескрываемым презрением опустил голову и оглядел мой вторничный образ под названием «дарёному коню в зубы не смотрят». Когда Жерар предложил выбор из того немногого, что у него было, я с благодарностью и скрипом зубов выбрала самый безобидный вариант. Рваную майку с жёлтыми кругами в области подмышек оставила на другой раз.

– Привет, – опустив солнечные очки, пискнула я. Раньше Эмиль был приставлен ко мне как личная охрана. Эксклюзивные выставки, светские рауты – я ходила в Лувр, как к себе домой, а этот амбал носил за мной сумки и шёпотом называл на «вы».

Он не поздоровался, не улыбнулся. Когда больше не платили за то, чтобы любезничать со мной, он сразу показал своё настоящее лицо, фыркнув на меня и отвернувшись.

– Эмиль, я должна срочно увидеться с monsieur Робинсом. – Я надеялась, что сын доктора Робинса носил ту же фамилию, что и отец, правда ещё не до конца понимала, зачем явилась к нему. Что сможет изменить перевод? Терапия резко пойдёт в гору? Кошмары решат, что им больше не интересно меня мучить и отвяжутся?

Я не могла дать себе всех ответов. Ладно, вообще ни одного ответа, но была так напугана и дезориентирована, что решила отложить размышления на потом. Потом, в котором всё само как-нибудь рассосётся, как с зачётом по экономике на втором курсе.

– Билет, – словно робот, ответил Эмиль.

– Нет у меня билета.

– Тогда купите билет.

– Пусти, кому говорю!

– Женщина, покажите билет или не задерживайте очередь.

Застонав, я от бессилия топнула ногой. Люди странно на меня смотрели. Вокруг всё гудело и бесило. Дёрнув золотую подвеску на шее, я внезапно прозрела. Быстро сняла украшение и протянула охраннику.

– Возьми это в качестве залога. Буду уходить – куплю билет.

«Если найду Робинса, а тот будет достаточно милостив, чтобы одолжить мне немного денег. Какой позор!»

Эмиль долго таращился на мою ладонь с болтающимся кулоном и не моргал. Поступившая информация обрабатывалась медленно, но я терпеливо ждала. Когда он поднял руку и почесал затылок, промычав что-то вроде: «ну-у-у», я уже шагала впереди толпы с его служебным пропуском на шее.

Я была невысокой. Скорее даже низкой. И именно поэтому двигаться как рыбе в воде не получилось. Стайка галдящих на весь Лувр школьников зажала меня в тиски и потянула с собой на первый этаж, чётко следуя за стрелочкой: «Джоконда».

Я ненавидела эту женщину. И поспешила поделиться своим мнением со всем миром, крича благим матом и словно кегли расталкивая окруживших меня детей.

Экспозиция Древнего Египта раскинулась сразу на нескольких этажах: нулевом, первом и минус первом, куда частенько привозили экспонаты из других музеев на временную выставку.

Начать с того места, на котором я стояла, показалось мне разумным стратегическим ходом. Обогнув толпу, стремящуюся поглазеть на творение да Винчи, я проскользнула в отдел египетских древностей на первом этаже.

Здесь оказалось не так людно, как в других частях Лувра. Завороженные расписанными золотом потолками, посетители негромко перешёптывались, фотографировали. Моё искорёженное красное лицо попало как минимум на пять или десять снимков, но мне всё же удалось протолкнуться к пожилой женщине, смотрительнице музея.

– Прошу прощения, madame. – Я сняла солнечные очки и поправила волосы. Женщина с интересом уставилась на мой спёртый у охранника пропуск.

– Чем могу помочь, monsieur Карант? – ухмыльнулась она.

– Ришар, Аника Ришар. – С виноватой улыбкой я спрятала белую карточку на шнурке под худи.

– Ришар, знакомая фамилия. Чем могу помочь, Аника?

– Я ищу monsieur Робинса, американского археолога…

– Робинс, – закатив глаза, она выплюнула его фамилию как пригоршню яда, – не знаю, где этот заносчивый американец сейчас, но утром я видела его в кафетерии. Он брал американо. – Всё, что начиналось на «аме» и заканчивалось «рика», явно вызывало дискомфорт в голосовых связках смотрительницы.

– Здесь его нет?

– В моём крыле нет, поищите его этажом ниже. Он часто там обитает. Ни на шаг не отходит от своего «важного», – она изобразила кавычки, – экспоната.

Лёгкие протяжно заныли, моля о пощаде, когда я перешла с быстрого шага на бег. Времени, конечно, было навалом, но мысль о том, что с минуты на минуту я смогу разобраться с загадкой своей шизофрении, послужила хорошим ускорителем. Я неслась по ступенькам, разгоняя пыль и туристов.

Телефон в кармане начал вибрировать.

– Алло, мам?

– Аника? Боже, дочка, где ты?

Остановившись, я привалилась к мраморной колонне. Пальцы нервно подрагивали, прижимая телефон к уху. Люди продолжали толкаться и кричать, и мне пришлось прислонить ладонь к телефону, чтобы мама могла меня услышать.

– Мам… ты в порядке?

– Милая, – на другом конце послышались всхлипы, словно она силилась сдержать слёзы, – я…

– Мам…

– Аника, – её голос скрипнул, и у меня окончательно сбилось дыхание, – я помню. Нечто странное… словно сон. Я проснулась, думала, что мне всё привиделось, но потом вышла в коридор, а там разбросанные коробки, фотографии…

Меня снова начало тошнить. Звуки, лица – всё смешалось, в одночасье расплылось пятнами перед глазами. Страх и гулкие удары сердца достигли кульминации, а потом резко обвалились вниз. В полной растерянности, с помутневшим взглядом я медленно опустилась на мраморную ступеньку. Одна нога заскользила вперёд, и мягкое падение превратилось в стремительное.

– Ma tante. – Кто-то дёрнул меня за плечо. Я обернулась, стеклянными от слёз глазами уставившись на маленькую девочку с гигантским бантом в русых волосах.

Такие банты уже давно не носили. Как и платья. На худеньком, бледном теле висел не по размеру большой сарафан с резным воротничком. Утерев непроизвольно текущие по щекам слёзы, я открыла рот, чтобы предложить потерявшемуся ребёнку помощь.

Но взгляд упал ниже воротничка прежде, чем мне удалось выдавить из себя хоть слово. Все движения и окружающие звуки замерли, стихли, когда под рёбрами, там, где у людей билось сердце, я увидела зияющую пустоту.

– Помогите мне. Я не знаю, куда идти…

Кажется, меня стошнило, потому что во рту стало кисло.

– Помогите…

– Нет, нет…

Почему я? Почему со мной? Неужели двадцать пять лет беззаботной жизни стоили так дорого?

Я замерла в тупом оцепенении, отвечая девчонке упрямым взглядом. Если мои сны перебрались в реальный мир, мне уже ничего не могло помочь. Бежать, кричать… я могла лишь принять это.

Но попытка пойти по пути смирения полетела к чертям, когда девочка раскрыла рот и громко зарокотала, выпуская из горла вязкую чёрную жижу. Danny ahabi yabi. На последнем издыхании, потеряв собственный сердечный ритм, я истошно завопила…

– Девушка? – Кто-то сильно тряс меня за плечи.

Коридор, который от большого количества народа гудел, словно улей, встретил меня шумом и спёртым воздухом.

Кто-то тыкал мне в нос нашатырём, но я уворачивалась, пытаясь рассмотреть лица людей, образовавших кольцо, чтобы поглазеть на сумасшедшую. Девчонка с дырой в области сердца растворилась как ночной кошмар, а я снова вернулась в нормальный мир. Это осознание вызвало во мне целую бурю эмоций, от которых я быстро забыла о неоконченном телефонном разговоре с мамой.

– Упёртая, – возмутился голос с ярко выраженным акцентом.

Я подняла голову. От резкого движения в глазах заплясали чёрные точки. Открыла рот, чтобы что-то спросить, когда вата всё же добралась до моего носа и ткнулась в ноздрю.

– Вы больной? Что вы делаете?.. Да отстаньте вы от меня!

– Это вы больная, – с нескрываемым недовольством произнёс кто-то. Голос принадлежал мужчине, на которого я уставилась снизу вверх, пытаясь различить лицо, но тени скрывали незнакомые черты.

– Вы американец?

Голова ещё болела после припадка, и, возможно по этой причине, когда я попыталась встать, быстро свалилась обратно. Чьи-то руки бережно подхватили меня под лопатки.

– Предположу, что вы поняли это по моему акценту?

– Ужасный американский акцент.

Крепкие мужские руки приобняли меня за талию и поставили на ноги. Слегка пошатавшись из стороны в сторону, я упёрлась ладонью в твёрдую грудь, обтянутую приятным на ощупь хлопком.

А потом подняла голову, теперь ясно различая угловатые черты лица моего наглого спасителя. Передо мной стоял высокий брюнет, с массивной линией подбородка и серыми глазами, спрятанными за чёрными очками для зрения. Вылитый доктор Робинс.

– Monsieur Робинс?

Он жестом дал понять обеспокоенным окружающим, что со мной всё в порядке.

– Мы знакомы?

– Ваш отец – мой лечащий врач.

Он как-то странно усмехнулся, всё ещё придерживая меня за талию. Я воспользовалась подвернувшейся возможностью и принюхалась, параллельно изучая огромное кофейное пятно на его правом предплечье. От него приятно пахло: пылью, старыми книгами, древесным парфюмом и…

– Уронил, пока ловил вас, – объяснился Робинс, поднимая с пола бумажный стаканчик из-под кофе. – Вам нужно отдышаться и выпить воды, давайте отойдём в более тихое место, – тоном моего учителя математики предложил он.

Холодные серые глаза бегали по моему лицу, изучая его с каким-то нездоровым научным интересом, но когда я стянула худи и повесила на талии, оставшись в коротком топе, сын доктора смущённо кашлянул и отвёл взгляд.

– Белая карточка? – спросил он, когда после моего согласия попить водички и побыть наедине с тишиной, мы стали спускаться по одной из служебных лестниц.

– Взяла взаймы у старого друга.

– Значит, это правда. – Робинс толкнул дверь и галантно придержал её для меня, пропуская вперёд. Проходя мимо, я отметила его высокий рост и ровный ряд белых зубов.

– Правда?

– Что я единственный человек в Париже, у которого нет друзей.

– Хотите завести друзей в Париже, попробуйте подучить французский. Мы не сильно любим приезжих.

– Даже тех приезжих, что протянули вам руку помощи?

– Я толком не понимаю, что со мной случилось, – соврала я, обхватив себя руками. – Я…

– Вы просто упали в обморок, – пропуская меня в очередной тёмный, сделанный для персонала, а потому безлюдный коридор, ответил он.

– Просто тут у вас душно.

– Душно? Так это из-за духоты?

– Да, из-за неё, – кивнула я, когда мы вышли в центр пустующего зала, остановившись у одного из экспонатов временной экспозиции.

Робинс рассмеялся, но ничего не ответил, а я не решилась продолжать разговор, уставившись на обрубок женской головы из какой-то чёрной породы.

Навсегда увековеченная в камне, она внимательно следила за мной. За ним. За нами. Я с трудом оторвала глаза и обернулась, физически ощущая чей-то взгляд, скользящий по моей спине. Робинс обернулся следом. Видимо, ничего не почувствовав и не увидев, посмотрел на меня и с искренним беспокойством в голосе поинтересовался:

– С вами точно всё хорошо?

В пустом зале никого не было. Рассеянными и оттого пугающими источниками света служили маленькие лампочки, прикрученные к краям куполов, которыми был накрыт стройный ряд музейных экспонатов.

Но взгляд упал ниже воротничка прежде, чем мне удалось выдавить из себя хоть слово. Все движения и окружающие звуки замерли, стихли, когда под рёбрами, там, где у людей билось сердце, я увидела зияющую пустоту.

– Это бюст царицы Нефертити? – спросила я, стряхивая наваждение и стараясь придать голосу как можно больше жизни. Перед внутренним взором по-прежнему стояла та девчонка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата из фильма «Париж. Город мертвых» (прим. авт.).

2

Minou (фр.) – котёнок.

3

Диссоциативное расстройство, характеризующееся состоянием транса, при котором имеется временная потеря чувства личностной идентичности, а также значительное сужение осознавания окружающего. В данном состоянии внимание избирательно, а речь, движения и позы имеют ограниченный репертуар и воспринимаются неконтролируемыми сознанием.