Женщины, которые что-то скрывают… Книга первая…

Сергей Викторович закрыл блокнот.

— Ну что, я всё осмотрел. Пока будем считать, что Александр Николаевич ушёл сам. Но вы всё равно зайдите в отделение и напишите заявление о пропаже.

— Конечно.

— Сегодня сможете?

— Сегодня мне нехорошо. Голова кружится. Завтра приду.

Он снова посмотрел на синяк.

— Тогда завтра.

— Спасибо.

Участковый уже направился к двери, но в прихожей вдруг остановился. Он смотрел на меховую шапку.

— Холодно было в ту ночь, когда он ушёл?

— Не помню.

— Шапка его?

Анна подошла ближе, словно только теперь её заметила.

— Его.

— Получается, он ушёл без неё?

Анна на мгновение прикрыла глаза от раздражения толи на себя, толи на душного милиционера.

— Он был злой, — тихо сказала Анна. — Когда Александр злился, мог и босиком уйти, лишь бы дверью хлопнуть погромче.

Участковый посмотрел на неё.

— Часто бил?

Анна промолчала. И это молчание оказалось убедительнее любого ответа.

Сергей Викторович тяжело вздохнул. Видимо, до сих пор считал Александра порядочным человеком и теперь никак не мог совместить этот образ с изменами и побоями.

— Ладно. Завтра жду вас.

Анна открыла дверь на площадке было пусто, из лифта тянуло сыростью и табаком. Участковый вышел, спустился на несколько ступеней, но затем вернулся к лифту и нажал кнопку. Достал блокнот и что-то дописал. Анна наблюдала за ним через глазок.

Анна не сразу отошла от двери. Стояла и слушала, как кабина уходит вниз, как глухо стучат тросы, как дом снова принимает тишину, только тогда она вытащила из кармана халата мужские часы. Тяжёлые, с потёртым ремешком и треснувшим стеклом.

Александр любил их больше многих живых людей. Говорил, что часы швейцарские, хотя Анна подозревала, что купил он их у какого-то знакомого за полцены и история у них была сомнительная.

Он почти никогда их не снимал. Даже когда спал. Сильно ругался, когда Анна трогала их или перекладывала с места на место. Теперь эти часы лежали в её ладони — тихие и мёртвые. Стрелки остановились на 2:17.

Анна смотрела на них и не могла понять, почему именно эта вещь казалась ей опаснее всего.

Анна прошла в комнату, открыла нижний ящик серванта и достала жестяную коробку из-под печенья. Внутри уже лежали старые пуговицы, несколько монет, сломанная брошь и ключ от неизвестного замка. Она положила часы на дно и накрыла носовым платком.

Крышка закрылась с тихим щелчком. В ту же секунду в дверь снова постучали. На этот раз стук был другим — нетерпеливым.

Анна замерла. Потом медленно поставила коробку обратно в ящик, закрыла его и подошла к двери. В глазок смотрело круглое молодое лицо Тамары.

Ей тогда было чуть больше тридцати. Она жила двумя этажами ниже, ходила быстро, говорила ещё быстрее и всегда появлялась там, где что-нибудь происходило. У неё были внимательные глаза человека, который запоминает не потому, что хочет, а потому, что не умеет иначе.

Анна открыла дверь.

— Привет, Анечка, — сказала Тамара и тут же заглянула ей за плечо. — Видела, от тебя участковый уходил. Что случилось?

— Ничего особенного.

— Как это — ничего? Милиция просто так не ходит.

— По поводу Александра.

Тамара мгновенно перестала улыбаться.

— А что Александр?

— На работе его ищут. Он не появлялся.

— Так он не вернулся? — торопливо спросила Тамара.

— Нет. Мы поссорились, и он ушёл.

Тамара прижала ладонь к груди.

— Господи. А я думала, он дома.

— Почему?

Вопрос прозвучал чуть резче, чем следовало.

— Не знаю, — медленнее произнесла соседка. — Свет у вас по ночам горел. Вода шумела. Я ещё подумала: опять Александр ремонт затеял или что.

Анна улыбнулась.

— Я убиралась. Не спалось.

— Пять дней?

— Тамара, тебе что-нибудь нужно?

Соседка моргнула. Анна тут же смягчила голос:

— Прости. Голова болит. Александр меня перед уходом толкнул.

Она слегка повернула лицо, показывая синяк. Тамара ахнула.

— Вот ведь скотина.

Слово прозвучало искренне.

— Может, и хорошо, что ушёл, — добавила она. — Прости, конечно, но все слышали, как он с тобой разговаривал.

Анна опустила глаза. Тамара сделала шаг ближе.

— А заявление ты написала?

— Завтра пойду.

— Правильно. Хотя…

Тамара замялась. Анна почувствовала, как внутри натянулась тонкая струна.

— Что?

— Да странно просто.

— Что именно?

Тамара посмотрела в прихожую. Не прямо, не нагло, а словно случайно. Но её взгляд остановился на шапке.

— Он без шапки ушёл?

Анна не ответила.

— Мороз был ночью, — продолжила Тамара. — Я помню. У меня окно на кухне промёрзло. А Александр всегда в этой шапке ходил. Даже когда тепло.

Анна улыбнулась.

— Значит, сильно разозлился.

— Наверное.

Тамара кивнула, но не ушла. Стояла на пороге, мяла край кофты и смотрела то на Анну, то в глубину квартиры.

— А ещё… — начала она.

Анна очень тихо вдохнула.

— Что ещё?

— Я в ту ночь проснулась. Ну, когда вы ссорились. У нас же всё слышно. Сначала был крик. Потом грохот. А потом… — Тамара нахмурилась, вспоминая. — Потом будто что-то по полу тащили. Такой звук неприятный. Я ещё мужу сказала: «Опять у них там что-то». А он велел не лезть.

— Правильно велел.

Фраза вырвалась сама. Между ними повисла тишина. Небольшая, всего на несколько секунд.

— Тамара, — мягко сказала Анна. — Ты же знаешь Александра. Он мог стул швырнуть. Мог посреди ночи шкаф двигать, если ему в голову взбрело. Он ушёл злой. Я осталась одна, с разбитой головой. Мне и так тяжело.

Тамара смутилась.

— Да я не хотела…

— А чего ты хотела? Помочь?

— Ну да.

— Тогда помоги.

— Чем?

Анна положила руку на косяк и слегка наклонилась к ней.

— Не разноси это по всему дому. Не надо, чтобы меня обсуждали. Мне завтра в милицию идти. Мне и без того стыдно.

Тамара покраснела.

— Я никому не скажу.

— Спасибо.

Но уходить она всё равно не спешила. Её взгляд опять скользнул в прихожую.

— А часы он взял?

Сердце Анны ударило один раз — сильно, почти больно.

— Какие часы?

— Свои. С треснутым стеклом. Он ими всё хвастался. Помнишь, на Новый год показывал? Говорил, что дорогие.

Анна не двигалась, а Тамара продолжала, ещё не понимая, как близко подошла к краю:

— Он же без них даже мусор не выносил. Я однажды видела, как вернулся с полпути, потому что забыл.

Анна медленно улыбнулась.

— Не знаю, Тамара. Не смотрела.

— А если они дома, значит…

— Что значит?

Голос Анны стал совсем тихим. Тамара осеклась. Она вдруг поняла, что задает слишком много неудобных вопросов.

— Ничего, — быстро сказала соседка. — Я просто так. Переживаю.

— Спасибо.

— Если что, зови. Я рядом.

— Обязательно.

Тамара начала спускаться по лестнице, но на пролёте обернулась.

— Анечка?

— Да?

— Ты дверь на ночь закрывай. Мало ли. Если Александр вернётся пьяный…

Анна посмотрела на неё сверху вниз.

— Закрою.

Тамара ушла, Анна заперла дверь и ещё долго стояла в прихожей. Потом подошла к шапке Александра, сняла её с крючка и прижала к груди. От меха пахло морозом, табаком и его одеколоном. Она ненавидела этот запах.

Анна прошла в комнату, достала жестяную коробку, открыла крышку и снова посмотрела на часы. Стрелки по-прежнему показывали 2:17. Она взяла их двумя пальцами, словно они могли её испачкать, и хотела спрятать поглубже, под пуговицы.

Где-то кто-то включил радио. Внизу хлопнула дверь подъезда. По трубам побежала вода. Дом жил, шумел, просыпался, готовился обсуждать чужую беду.

В этот момент Анна поняла одну простую вещь, люди верят не фактам, люди верят привычному. Если мужчина пил, грубил, изменял и бил жену, все легко поверят, что однажды он хлопнул дверью и исчез. Если женщина тихая, чистоплотная, с синяком у виска, все так же легко поверят, что она жертва.

Анна положила часы обратно в коробку. Сверху бросила пуговицы, старую монету и сломанную брошь. Потом достала из шкафа большую сумку. К вечеру в квартире стало меньше Александра…

На следующий день она пришла в отделение и написала заявление. Плакала немного — ровно столько, сколько требовалось. Александра искали вяло. Сначала по больницам, потом у знакомых, потом в каких-то списках. Через месяц о нём говорили уже меньше. Через полгода — почти не говорили. Через год соседки при встрече спрашивали:

— Не объявился?

Анна отвечала:

— Не объявился.

И ей верили. Все верили.

ГЛАВА 3

Впервые за много лет в квартире Анны и Александра воцарился покой, никто не кричал, и никто ничего не требовал. Никто ее не бил и не оскорблял. Первые дни после исчезновения мужа Анна ходила по квартире осторожно, будто всё ещё боялась его разбудить. Она вставала рано, как привыкла, ставила чайник, нарезала хлеб тонкими ломтиками и по привычке ставила на стол вторую чашку. Затем улыбалась и убирала обратно в шкаф.

Поначалу все казалось странным. Пустое место за столом словно жило своей жизнью. Стул Александра стоял чуть отодвинутый, будто хозяин вот-вот вернётся, тяжело опустится на него и скажет:

— Чего уставилась? Чай наливай.

Но Александр не возвращался и никогда бы не вернулся.

Анна же ждала страха, но он не пришёл, как когда-то. Ждала раскаяния — оно тоже не пришло.

На третий день после визита участкового она села утром у окна с чашкой чая и вдруг поняла, что пьёт его горячим. За долгое время, не остывшим и не наспех, а горячим и медленно. Анна держала чашку обеими руками, смотрела, как поднимается пар, и чувствовала внутри странное, почти детское удивление. Она улыбнулась сначала едва заметно, будто боялась, что за это ей снова достанется, потом всё шире и увереннее. Эта улыбка показалась ей неприличной, и она прикрыла рот ладонью, хотя в квартире никого не было.

Она прошлась по своей тихой и умиротворенной квартире и остановилась у кабинета. Раньше эта дверь всегда была закрыта. Даже когда Александра не было дома, казалось, что его гнилая сущность оставалась внутри и сторожила порог. Анна положила ладонь на ручку и повернула её, дверь легко поддалась.

В кабинете до сих пор пахло Александром — табаком, коньяком, одеколоном, пылью и старой бумагой. Анна распахнула окно. Холодный воздух ворвался в комнату, зашевелил бумаги на столе, тронул занавеску.

Она стояла посреди кабинета и смотрела на вещи мужа: на кресло, пепельницу, недопитую бутылку коньяка. Раньше всё это принадлежало ему, а теперь же только ей.

Анна подошла к столу, села в кресло Александра и положила руки на подлокотники. Кресло было большим, кожаным, с потёртостями на сгибах. Она всегда считала его уродливым. Александр любил сидеть в нём, развалившись, словно был хозяином всего мира и самой Анны. Теперь же в этом кресле сидела она.

Анна закрыла глаза, тишина была такой густой и мягкой, что ее можно было практически потрогать. В ту минуту она поняла не только то, что Александр исчез. Она поняла, что он исчез — и мир не рухнул, соседи не ворвались в квартиру, а участковый не надел на неё наручники. Все же было наоборот, ее верили и все ее жалели. И от этого внутри Анны что-то изменилось. Словно медленно открылась дверь, за которой много лет была темнота. Анна увидела себя со стороны: тихую женщину с аккуратной причёской, синяком у виска и правильным, усталым голосом. И поняла, как легко люди смотрят на эту женщину и не замечают за ней ничего другого. История получилась простой и понятной: домашний тиран избивал жену, а потом однажды ушёл и не вернулся. В такую историю людям было удобно верить. Анна открыла глаза.

На столе Александра лежала синяя тетрадь в клетку. Обычная школьная тетрадь с загнутым уголком. Когда-то он записывал в неё расходы на машину, телефоны знакомых, какие-то суммы, фамилии и даты.

Анна взяла тетрадь и полистала. Почерк Александра был крупным, неровным. Он так сильно нажимал на ручку, что буквы отпечатывались на следующих страницах. Анна нашла чистый разворот, некоторое время просто смотрела на него. Потом открыла ящик стола, достала ручку и проверила её на краю старой газеты. Положила ладонь на страницу и вдруг ей захотелось записать всё, что произошло. Для себя, чтобы где-то существовала настоящая история — та, о которой никто никогда не догадается.

Анна наклонилась над тетрадью, написала дату, а затем вывела первое предложение:

**«Сегодня я поняла, что свобода может пахнуть хлоркой». **

Она остановилась и перечитала написанное, потом снова поставила ручку на бумагу и слова пошли сами.

Она писала о том, как Александр кричал. Как ударил её. Как она упала и на мгновение увидела под кроватью серую пыль. Как поднялась. Как он повернулся к ней спиной, уверенный, что она снова промолчит… Анна записывала всё подробно, почти жадно.

Анна писала долго. За окном темнело. В доме хлопали двери. Где-то плакал ребёнок. На кухне остывал чай. В коридоре всё ещё держался слабый запах хлорки, но теперь он не казался ей отвратительным, это был запах конца прежней жизни. Когда Анна закончила, тетрадь была исписана почти наполовину. В конце она вывела отдельной строкой:

**«Меня не наказали». **

Подумала и ниже добавила:

**«Значит, я могу». **

Анна перечитала обе фразы несколько раз. Именно тогда внутри неё впервые появилось чувство, которое потом будет возвращаться всё чаще. Власть, ведь она обвела вокруг пальца всех во круг, они видели ровно то, что она намеревалась им показать.

Анна закрыла тетрадь и положила ладонь на обложку. Ей казалось, что она только что исповедалась.

Она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Синяк над виском стал темнее. Лицо было бледным и осунувшимся. Губы пересохли. Волосы собраны небрежно. Но глаза блестели.

Анна долго рассматривала своё отражение, а потом тихо произнесла:

— Теперь ты сама себе хозяйка.

Она вернулась к столу, взяла синюю тетрадь и спрятала её в нижний ящик под старые автомобильные журналы Александра. Рядом, в жестяной коробке, лежали его часы. Стрелки всё ещё показывали 2:17. Анна закрыла ящик на ключ, а ключ положила в карман халата. Вечером она снова легла посередине кровати, на этот раз уверено и с наслаждением победителя.

ЧАСТЬ II

ГЛАВА 4

Прошло два года. Срок небольшой, но для Анны Алексеевны эти два года стали новой жизнью, уже без Александра. Квартира больше не пахла им от него в квартире почти ничего не осталось. Пальто давно исчезло. Рубашки Анна вынесла в старой клетчатой сумке и оставила возле мусорных баков в соседнем дворе, чтобы никто из знакомых не увидел. Следом отправились ботинки, бритвенный станок и его дурацкие автомобильные журналы. Всё постепенно уходило из квартиры, растворялось, словно Александр никогда здесь и не жил.

Кабинет Анна переделала последним. Долго не заходила туда без необходимости, но однажды утром вошла с ведром, тряпкой и твёрдым намерением покончить с прошлым. Кресло она выбросила сразу. Позвала дворника, дала ему немного денег и попросила унести уродливое кожаное чудовище подальше. Стол оставила: когда-то она сама его выбирала. Тяжёлый, добротный, с широкими ящиками и гладкой столешницей, потемневшей от времени. За таким столом было удобно считать, писать и разбирать бумаги. Анна работала бухгалтером и умела ценить вещи не за красоту, а за пользу. Теперь на столе стояли лампа с зелёным абажуром, аккуратная стопка бумаг, чернильная ручка, календарь и чашка с тонкой золотой каймой. Возле стены появился шкаф с открытыми полками. Пока они выглядели почти пустыми: несколько книг по бухгалтерскому учёту, папка с квитанциями и одна тетрадь. Синяя, в клетку, с немного потёртыми углами.

С тишиной Анна Алексеевна научилась жить быстро, а вот с деньгами всё оказалось сложнее. Жизнь одной была приятной, но не такой уж дешёвой. Коммунальные платежи росли почти каждый год. Квитанции становились длиннее, суммы — неприятнее. Зарплата же, как назло, почти не менялась.

На работе говорили:

— Времена такие. Надо потерпеть.

Терпеть Анна умела. В этом она была почти профессионалом. Но терпение не оплачивало счета.

Она стала экономить. Реже покупала мясо. Чай выбирала подешевле. Выключала свет даже в тех комнатах, куда собиралась вернуться через минуту. Зимой ходила дома в шерстяной кофте и тёплых тапках, чтобы не включать обогреватель.

Соседки жаловались на цены, лекарства и растущее безобразие. Анна согласно кивала. Сама жаловаться не любила, но чужие жалобы охотно поддерживала.

Однажды вечером она вернулась с работы позже обычного. На улице моросил мелкий холодный дождь. Такой, от которого не сразу промокаешь, но через десять минут уже чувствуешь влагу везде. В подъезде пахло мокрой одеждой, кошками и чьей-то жареной рыбой. На первом этаже возле батареи стояли детские сапоги, оставляя на полу грязные лужицы.

Анна поднялась на четвертый этаж пешком. Лифт снова не работал. На последнем пролёте она остановилась, перевела дыхание и поймала себя на раздражённой мысли:

«За что я плачу такие деньги, если даже лифт через день стоит?»

Мысль была бытовая, обычная, почти смешная.

Анна заперла дверь на оба замка, сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф и прошла на кухню. Поставила чайник. Пока вода закипала, достала из сумки свежую газету, купленную по дороге. Она брала её не каждый день, а по средам там печатали объявления: работа, продажа мебели, обмен квартир, пропавшие животные, аренда жилья.

Чайник зашипел. Анна заварила крепкий чай, положила в чашку кусочек сахара и отнесла всё в кабинет. Вечерами она теперь любила сидеть именно там. Зелёный абажур мягко осветил стол, газету, чашку и её руки. За окном темнело. По стеклу ползли тонкие дождевые дорожки. Анна развернула газету. Сначала просмотрела новости. Потом цены. Затем без особого интереса дошла до страницы объявлений. Мелкий шрифт рябил в глазах.

«Сдам комнату студентке».

«Порядочная семья снимет жильё на длительный срок».

«Одинокая пенсионерка сдаст угол женщине без вредных привычек».

Анна задержала взгляд на этих строчках. Комнаты сдавали многие. И не только бедные. Люди просто приспосабливались к новым временам. Она медленно отпила чай, отложила газету и посмотрела сначала на дверь кабинета, потом — в сторону коридора.

Квартира была просторной. В зале Анна почти не сидела. Вторая комната стояла закрытой: чистая, проветренная. Там были кровать, шкаф и небольшой стол возле окна. Раньше комната считалась гостевой, хотя гости у них с Александром надолго не задерживались. Теперь комната пустовала.

Анна представила жильца. Чужие шаги в коридоре. Чужую чашку на кухне. Мысль ей не понравилась. Она слишком привыкла к тому, что в квартире всё подчиняется её порядку. Чужой человек мог нарушить этот порядок, но он мог платить.

Анна снова посмотрела на квитанцию возле календаря. Сумма внизу была обведена карандашом. Выгодно, подумала Анна, потерплю.

Она снова взяла газету и стала внимательнее читать объявления. Смотрела, как люди описывают себя, что обещают и чего требуют.

Анна усмехнулась, ведь все были чистоплотными. Никто не писал честно: «Грязный, шумный, пьющий, платить буду через раз».

Она достала из ящика блокнот и ручку. Написала: «Сдам комнату». Зачеркнула. Попробовала снова: «Женщина сдаст комнату порядочному жильцу». И это ей не понравилось.

Анна не хотела выглядеть беспомощной женщиной, которой нужен кто-то «порядочный». Ей требовался человек молодой, спокойный, не слишком уверенный в себе. Тот, кто будет благодарен за крышу над головой и не станет диктовать собственные правила. Она задумчиво постучала ручкой по столу.

Молодые мужчины, в отличие от женщин, казались ей проще. Особенно если им негде жить. До двадцати пяти лет. Позже у человека уже появлялось слишком много привычек и прошлого.

Анна снова взялась за ручку. Почерк у неё был ровным и аккуратным:

«Одинокая женщина сдаст вторую комнату молодому человеку до двадцати пяти лет. Чистоплотность и своевременная оплата обязательны».

За окном дождь усилился. Вода барабанила по карнизу, подоконнику и стеклу. Анна подумала, что жилец изменит квартиру. Жизнь с чужим человеком создаст беспорядок, но иногда и он бывает полезен.

Анна сложила газету, допила чай и тщательно вымыла чашку. Затем вернулась в кабинет, переписала объявление на чистый лист и положила возле телефона.

Утром она позвонила в редакцию. Голос девушки на другом конце провода был сонным и равнодушным:

— Объявления принимаем. Диктуйте.

Анна стояла в прихожей, держа трубку возле уха. На ней был тёмный костюм, волосы собраны в низкий узел, губы слегка подкрашены.

— Пишите, — произнесла Анна и медленно, отчётливо продиктовала: — Одинокая женщина сдаст вторую комнату молодому человеку. Возраст — до двадцати пяти лет. Чистоплотность, платёжеспособность, отсутствие вредных привычек. Оплата ежемесячно.

— Телефон указывать?

Анна назвала номер.

— Район?

Она ответила.

— На какой срок размещаем?

Анна задумалась. На неделю? На две? Потом сказала:

— На месяц.

— Хорошо. Выйдет в субботнем номере.

Анна поблагодарила и положила трубку. Сегодня было обычное утро, Анна посмотрела на своё отражение в зеркале прихожей. На спокойное лицо, ровную линию губ и глаза, в которых давно уже не осталось прежней робости.