Эобара

Владимир Орестов

Эобара

Вступление

В тот год, когда шею Леонида украсил уродливый чёрный след от ожога, ему начал сниться один и тот же сон.

Страшный сон. Холодный, как пустота между звёздами.

Он висел в бесконечной тьме, и единственным светом там были нити — миллионы, миллиарды нитей. Тонкие и толстые, серебристые и желтовато-белые, они переплетались между собой в сеть невообразимых размеров, в гигантскую паутину.

С возрастом сон приходил всё реже и к окончанию школы, казалось, исчез навсегда.

Воспоминания о нём вернулись на пятом курсе института, а по-настоящему Леонид вспомнил этот сон в канун своего двадцатишестилетия, когда за одну короткую неделю вся его жизнь рассыпалась в пепел.

Вспомнил и вопрос, мучивший его с детства всякий раз, когда он оказывался бессильно висящим посреди гигантской паутины:

Где паук?

Ведь любая паутина немыслима без паука.

1. 1881 год

Окно было наполовину открыто, и ветер вовсю трудился, забрасывая снег в комнату. На паркете уже вырос порядочный сугроб.

Пётр резко сел в кровати. Даже головная боль не помешала. Перед тем как лечь спать, он проверял окно. Оно было заперто.

Ночью, закрыв дверь на засов и для верности подперев её стулом, он обошёл комнату по кругу, проверил все шпингалеты и по два раза дёрнул каждую ручку. Последние безумные дни только эти простые ритуалы и не давали ему окончательно сойти с ума. Или только позволяли думать, что не дают.

Он быстро огляделся по сторонам. Голова взорвалась болью, но это было неважно — главное, что в убогой комнате, снятой на последние оставшиеся деньги, никого не было.

Никого видимого.

Пётр выпутался из вороха грязных, пропитанных потом простыней и встал с кровати. Холодный ветер ударил по голым ногам.

Первым делом он направился не к окну, а к двери. Засов был опущен.

Окно же стояло открытым, а на паркете можно было разглядеть короткую цепочку мокрых следов, заканчивавшуюся у кровати.

Надо было бежать. Надо было спасаться. Снова, в который уже раз за последнюю неделю, нестись куда-то, прятаться, скрываться. То есть идти тем самым путём, который и привёл его в эти пропахшие клопами и керосином меблированные комнаты на рабочей окраине столицы.

Путём совершенно бесполезным, о чём лучше всего свидетельствовали отпечатки ног на паркете.

Надо было бежать, но сил у него не осталось.

Пётр коротко пискнул — болезненно, отчаянно, как лиса в капкане, — и на негнущихся ногах приблизился к следам.

Некто в остроносых ботинках открыл изнутри запертое окно, находящееся на третьем этаже, подошёл к кровати, некоторое время простоял там, глядя на спящего, и тем же путём покинул здание, случайно или нарочно не затворив за собой ставню.

Пётр всхлипнул и ещё раз оглядел убогую комнату. Странно, но страх, сводивший его с ума все последние дни, — беспричинный, жгучий, древний ужас, — вдруг затих и успокоился, словно самое страшное уже произошло и бояться теперь было нечего.

Кто-то стоял над ним и ушёл.

Передумал? Побрезговал?

Порыв ветра стукнул открытым окном. Пётр подпрыгнул на месте и в очередной раз пискнул, теперь уже как подстреленный заяц.

Медленно, на цыпочках, он подошёл к окну и, набрав воздуха, одним резким движением, сгорбившись и опершись на подоконник, выглянул наружу.

В столицу пришли ранние заморозки, и Лиговский проспект, слившийся с затейливым узором инея, выглядел чуждо и непривычно. Какой-то человек в сером матросском бушлате стоял напротив дома и, задрав голову, смотрел на его окна.

Почувствовав взгляд, незнакомец быстро отступил в тень.

Неважно. Главное он всё-таки увидел: на ногах человека в бушлате были простые рабочие башмаки с квадратными, не острыми носами.

Захлопнув с грохотом окно, Пётр, покачиваясь, как пьяный, вернулся к кровати и тяжело сел, прислушиваясь к себе.

Страх не возвращался. Следы на паркете уже были почти неразличимы — грязь, талая вода и ничего больше.

Кем бы ни было существо, навестившее его ночью — ангелом, чёртом, кем угодно, — оно ничего не сделало. Просто ушло.

Ушло, что-то забрав с собой.

Пётр резко выдохнул и утёр выступившую на лбу испарину.

В этот момент вся его жизнь разрушилась окончательно.

С оглушительным грохотом рухнула входная дверь, вырванная одним ударом вместе с засовом и петлями.

На пороге стояло чудовище.

В чёрных обрывках ткани, из-под которых проглядывало совершенно нечеловеческое, покрытое слизью и сверкающее хитином тело, ещё можно было узнать матросский бушлат.

Пётр метнулся к окну, но было уже поздно.

2. Наше время

Старик с культёй спал.

Левая рука сжимала правое предплечье — там косой багровой чертой проходил шрам. Словно кто-то отсёк ненужную кисть, а затем небрежно зашил рану. Много лет назад. А может быть, и много веков назад.

Старик спал, и сны его были страшны.

Почти все, кроме одного.

Как обычно, пробуждение было мучительным. Воздух, густой, как желе, с трудом проходил в узкую щель горла.

С хрустом согнулось левое колено. Втягивая со свистом воздух, Читающий Вероятности поднялся с кушетки.

У распахнутого окна дышалось чуть легче. По небу величественно плыли четыре маленьких солнца.

Серые губы сами собой сжались в тонкую линию.

Четыре солнца. Кто-то считал это хорошим знаком. Читающий Вероятности — нет.

Негодующе хрустнуло колено — Читающий Вероятности опустился за стол. Нужно было записать всё, что осталось в памяти после сна.

Вероятности, из которых сбудется только одна.

Нити, за которые будут дёргать невидимые кукловоды — его коллеги.

Правый глаз никак не хотел открываться. Писать пришлось, щурясь и следя за тем, чтобы горячие злые слёзы, капающие из-под века, не испортили чистый лист бумаги.

Небесно-голубой водопад, текущий снизу вверх. Болото, чавкающая грязь которого больше не в силах скрывать свои сокровища — пожелтевшие кости и ржавое железо. Неважно. Неважно. Чушь. Полуденная грёза.

Парень, стоящий на вершине холма и смотрящий вниз на город, загадочно проступающий сквозь утренний туман. Один. Совершенно один.

«Загадочно? Ха!» — Читающий Вероятности чуть улыбнулся своим мыслям. Он видел этот город каждое утро в своём окне и не находил в нём ничего загадочного.

И другое видение, другая вероятность — тот же город, но горящий тысячами пожаров: обрушающиеся здания, трупы на улицах, расколотая башня Мастерской.

Это казалось невозможным. Но такова была правда. Точнее, один из её возможных вариантов.

Парень мог завершить Полотно, а мог принести Городу гибель.

Барабанные перепонки возмущённо вздрогнули от удара в дверь. Уверенной походкой человека, не замечающего ни дверей, ни лестниц, ни чужого желания тишины и покоя, в кабинет ворвался ган Рохбен.

Слишком рыжий. Слишком громкий. Слишком молодой для своего истинного возраста, сравнимого с возрастом камней, из которых было возведено здание Мастерской.

Покрытая редкими рыжими волосками рука бесцеремонно схватила стопку документов со стола — всё, что принесли позавчерашние кошмары.

— Угу… Ксалита… Агатовая Империя… — хмыкнул ган Рохбен. — Этому дрянному миру есть место в Полотне?

Читающий Вероятности пожал плечами. Правый глаз наконец открылся. Последняя, самая горячая слеза упала на стол и расплылась мутной лужицей.

— Неважно. Всё это неважно, — ган швырнул бумаги обратно. — Ты проверил всё ещё раз?

— Да.

Если голос Рохбена был громом, то его собственный напоминал сухой шелест.

— И?

— Всё так же, как было, — кивнул головой Читающий Вероятности.

Лицо гана переменилось. Некоторое время он смотрел не мигая перед собой, затем тяжело опустился на стул.

— Проверь всё ещё раз, — необычно тихо попросил Рохбен. — Может быть, ты что-то не увидел. Отдельно проверь всё, что связано с твоим бывшим учеником.

Лицо Читающего Вероятности дёрнулось, словно ему залепили пощёчину.

Рохбен перевёл взгляд на окно:

— Как странно всё складывается, — задумчиво сказал он, обращаясь не то к старику в кресле, не то к четырём светилам в небе. — От слабейшего из нас, от маленькой трусливой свиньи зависит будущее Полотна.

Он резко обернулся:

— Проверь всё ещё раз.

Читающий Вероятности кивнул. Обтянутый серой кожей подбородок зашёлся дрожью.

Хорошо. Он проверит всё ещё раз. В сотый раз заляжет в этот убийственный сон, пожирающий память и личность, чтобы увидеть тот же самый результат. Всё равно больше ему делать нечего.

Луч одного из солнц ударил его в правый глаз, и горячая непрошеная слеза потекла по впалой щеке.

Рохбен поморщился и цокнул зубом:

— Читающий… Мне страшно на тебя смотреть. Я же старше тебя. А ведь всего полвека назад ты был ещё… — взгляд гана скользнул по контурной карте вен на левой кисти, — в полном порядке. Злой и весёлый. Молодой и полный сил. Помнишь, как мы смеялись, глядя на то, как поля Арзамии тонут в потоках лавы?

Читающий Вероятности промолчал. Культя почему-то зашлась мелкой дрожью. Это не укрылось от глаза гана — он покачал головой:

— Надеюсь, ты всё ещё понимаешь, насколько нам важен этот мальчик. Надеюсь, ты доживёшь до конца. Немного ведь осталось…

Старик ничего не ответил. Несмотря на открытое окно, воздуха в комнате было слишком мало, чтобы тратить его на бессмысленные слова.

— Проверь всё ещё раз, — Рохбен поднялся и, не прощаясь, покинул кабинет. Громыхнула дверь.

Судя по всему, сразу после ухода гана Читающий Вероятности задремал.

Во всяком случае, когда он снова открыл глаза, в кабинете он был уже не один.

Смутно знакомый мужчина неопределённого возраста, с чёрными кудрявыми волосами и острым лисьим лицом, сидел напротив и разглядывал его с весёлой и немного злой улыбкой.

Мысли с огромным трудом ворочались в голове.

Кто это? Что он делает в моём кабинете? Как он посмел зайти сюда?

Читающий Вероятности открыл рот, но не успел ничего сказать. С поразительной скоростью мужчина выбросил вперёд правую руку. Раскалённый палец ткнулся старику в лоб — и Читающий Вероятности снова заснул.

Глава 1 Всепобеждающая сила энтропии

Понедельник, десятое октября

1. Кто-то уронил на кафельный пол пакет молока, а затем наступил на него, залив содержимым подход к молочному отделу. Убирать лужу никто не спешил.

Леонида это не особо удивило, он давно уже понял, что энтропия и хаос побеждают всегда.

Можно сделать дорогостоящий ребрендинг, нарядить кассиров в яркие куртки, а на стенку повесить невнятно-угрожающую табличку про «директора по свежести». Но всё равно рано или поздно (в данном случае рано) энтропия возьмёт своё.

Красные пластиковые щиты покроются граффити, внутри курток окажутся люди с алкогольным анамнезом на лицах, а фотография директора по свежести выцветет и скособочится.

Он с сомнением покосился на стеллаж с молочкой, затем на размеры лужи. Ни перешагнуть, ни перепрыгнуть. Сама судьба однозначно сообщала ему, что не кефир ему нужен сегодняшним вечером.

А знакам судьбы Леонид предпочитал верить. Во всяком случае, в таких обстоятельствах.

Через несколько минут он уже стоял на кассе с тремя бутылками пива, в самом хвосте длинной и крайне неторопливой очереди.

Леонид поднял свободную руку и сделал несколько пассов.

Тебя – телепортируем в соседнюю очередь, соседку – туда же. Ты, мужик, отправляйся-ка домой, даже на расстоянии трёх метров чувствуется, что тебе уже хватит: как минимум на сегодня, а, возможно, и навсегда. Ты – тётка, вернись обратно и выложи пять пачек печенья, куда тебе столько…

Леонид обнаружил, что его игра не осталась незамеченной, видимо ладонью он махал куда более сильно, чем ему казалось. Отпрянувшая на шаг очередь смотрела на него с испуганной брезгливостью – а вдруг ещё в припадке свалится? Леонид сглотнул, подтянул повыше ворот свитера, и отвернулся, сосредоточившись на плакате с директором по свежести.

По носу «директора» ползала сонная осенняя муха, и размышления о глубоком символизме этого действия позволили Леониду отстоять очередь под каменными взглядами соседей и быстро расплатившись, выйти на улицу.

Лёня! Как так можно! Двадцать пять лет мужику, красный диплом, а ведёт себя… – тон, которым Леонид распекал себя, был подозрительно похож на тот, каким обычно говорила ему Надя, когда была не в духе. Лучше от этой мысли не стало. Вздохнув, он поспешил в сторону дома.

Когда Леонид переходил проспект Луначарского, зазвонил телефон:

– Ты как? – коротко спросил Сашка.

Леонид неопределённо пожал плечами (в пакете звякнуло) и также коротко ответил сиплым голосом:

– Потихоньку. С работы иду.

– Настроение? – продолжил допрос друг.

– Нормальное, – слукавил Леонид.

– Больше никаких пьяных звонков в три часа ночи?

– Нет, с этим покончено, – ответ прозвучал не так чтобы убедительно.

Сашка задумчиво хмыкнул в трубку:

– А что же тогда у тебя звенит при ходьбе? Пиво?

– Пиво, – признался сдавшийся Леонид.

На том конце провода вздохнули и также кратко сообщили:

– Жди меня, через час приеду. Домой только заскочу и сразу к тебе.

Леонид покосился на пакет с бутылками и уточнил:

– У меня три пива. На тебя взять или мы будем что-нибудь покрепче?

– Я завтра на холецистэктомию первым ассистентом иду! – в голосе Сашки зазвучала не особо скрытая гордость. – Нельзя мне ничего покрепче… сегодня. Ладно жди, я скоро буду!

Раздались гудки.

На несколько минут Леонид остановился перед пыльной витриной вечно закрытого магазина канцтоваров – ещё одной жертвы всемирной энтропии.

Человек в отражении смотрелся мрачно, а растрёпанные волосы (Надя всегда негодовала по этому поводу…) придавали ему вид дикий и капельку нелепый. Вытянутое породистое лицо («Мне кажется, ты – тайный граф» – опять Надя, но в начале отношений) немного портил мясистый семитский нос, прибывший откуда-то из-за черты оседлости.

Леонид подмигнул отражению и показал тому большой палец: «Держись, мужик, прорвёмся!». Отражение ответило ему тем же, а затем поправило высокий ворот свитера.

С этого ворота всё и началось. Точнее, не началось, а закончилось. Собственно, и не с ворота, а с того, что скрывалось под ним.

Вторник, четвертое октября

2. – Ты знаешь, что когда ты нервничаешь, ты всегда хватаешь себя за шею? – раздражённо спросила Надя, бу́хая в сушилку вымытые тарелки.

Леонид пожал плечами и что-то невразумительное промычал.

– Как бы ты не изворачивался, тебя оно всё равно беспокоит, хоть ты этого не признаёшь!

Леонид почувствовал, как температура на кухне поднялась на несколько градусов, опять хмыкнул что-то и всё же не удержался от того, чтобы дотронуться до шеи, точнее до практически чёрного рубца странной, неправильной формы, начинавшегося чуть ниже кадыка и уходящего вниз, на грудину.

Словно кто-то положил ему на шею три испачканные в угле пальца и с силой надавил.

На самом деле, разумеется, это был рубец от масла.

Кипящего масла.

Брызнувшего с упавшей сковородки.

Упавшей сковородки, которая никогда не падала.

Продолжай так думать. Непременно! – он непроизвольно сжал зубы, не давая запуститься в голове бесконечной песенке: «Падала – не падала, падала – не падала…»

– Тебя так сильно он раздражает? – уточнил Леонид, при этом зная наперёд – что он услышит «нет», и что, конечно же, это «нет» означает «да».

Рубец на шее жениха безумно бесил Надю, как бы она не пыталась скрыть это.

Леонид часто удивлялся, что вообще заставило девушку, повесившую на дверь комнаты график смены постельного белья и использующей для протирки разных поверхностей на кухне три (три! три, Карл!) разных тряпочки (каждая на своём крючке, разумеется) прожить с ним почти 2 года.

Волосы дыбом, рубашка вечно торчит из-под брюк (спасибо за то, что на работе надо ходить в хирургическом костюме), и тут ещё уродливое пятно на шее – в покере это бы назвали роял флешем. По мнению Леонида, эта комбинация никак не могла «биться» престижной (ха-ха-ха!) работой, личным обаянием и хорошими (теперь уже в голос: ха!) профессиональными перспективами.

Возможно, если бы ожог был в форме квадрата и располагался ровно по срединной линии, Надя не имела бы ничего против него! – мелькнула мысль.

Бух! – тяжёлая суповая тарелка вошла в сушилку с ускорением, достойным Формулы-1.

– Меня НЕ раздражает твой ожог, – как Леонид и ожидал, Надя начала отрицать очевидное. – Я просто беспокоюсь о твоём здоровье. Такой шрам…

– Рубец, – поправил Леонид девушку, заставив ещё одну тарелку громыхнуть об сушилку.

– Рубец, – сердито повторила Надя. – Он может превратиться во что-то плохое…

Не может, – про себя ответил Леонид, – и ты прекрасно об этом знаешь. Он специально, по просьбе Нади, ездил полгода назад в Песочный. Старенький дерматоонколог долго смотрел на рубец, скрёб его, щупал и в итоге даже срезал кусочек для биопсии. Исследование показало отрицательный результат:

– Лет через тридцать начинай за ним поглядывать, – выдал свой вердикт профессор. – Шрам, как шрам. Цвет только не совсем обычный… не занимайся ерундой, коллега!

Леонид вернулся домой с облегчением и кипой бесполезных бумаг, но, как он и опасался, мнение онколога ничего не изменило.

Надя хотела жениха без застёгнутых на все пуговицы рубашек и свитеров с высоким горлом, без некрасивого пятна на шее. Ещё, разумеется, желательно, без вихров на голове и выносящего ежедневно мусор, но, это, как предполагал Леонид, должны были быть следующие части Марлезонского балета, который, как известно, состоял из шестнадцати актов.

– …почему ты никогда меня не слушаешь и не делаешь, то, что я тебе советую?! – Леонид вынырнул из своих мыслей, но было уже поздно. Температура на кухне поднялась до критической отметки, а несчастливая миска, бывшая в руках девушки, грохнулась на пол, разлетевшись множеством осколков.

И понеслось. От нежелания Леонида делать пластику, чтобы убрать «уродское пятно», разговор незаметно перешёл на его работу, на не начатую кандидатскую, на не вынесенный мусор, и отвалившуюся в ванной плитку…

Где-то в этом месте обычно Надя иссекала, в появившуюся паузу Леонид кое-как вставлял несколько извинений, сам зачастую не понимая зачем: вероятно, просто чтобы понизить уровень звукового воздействия на уши, после чего они мирились, и жизнь продолжала идти своим ходом.

Но в этот раз Надя никак не могла завершить свой список накопившихся претензий и обид. Леонид сидел, смотрел на отколовшийся кусок плитки над раковиной, даже уже не слушая девушку, и молчал. Ни извиняться, ни тем более, спорить, не хотелось. Надоело. Вдобавок, разговор с Сашкой несколько часов назад по поводу свадьбы…

Под ногами захлюпало – струя из крана, попав на перевёрнутую ложку в мойке, устроила локальный потоп, который, в общем-то, соответствовал внутреннему состоянию Леонида: он уже почти год ощущал себя пассажиром тонущего судна. Собственно, и предложение руки и сердца было лишь жестом отчаяния в попытках залатать прогнившее днище корабля.

«…А вдруг в порту не найдётся корабля получше? А если это не течь, а просто дождь в трюм накапал? А может, на самом деле надо…»

Да пошло оно… – Леонид встал со стула, перекрыл взбесившийся кран, посмотрел Наде в разъярённые глаза и в нескольких не слишком длинных фразах изложил всё то, что уже так давно хотел сказать.

Через три часа Леонид, сидя за компьютером в непривычно пустой и неуютной комнате (Как половина квартиры может поместиться в один чемодан?!), рассеянно гуглил информацию о режиме работы ЗАГСА, где пылилось теперь уже никому не нужное заявление.

Энтропия одержала очередную победу.

Понедельник, десятое октября

3. Придя домой, Леонид первым делом выдвинулся в лоджию – курить.

С высоты шестнадцатого этажа проспект Луначарского казался замысловатой детской площадкой, по которому сложными траекториями двигались заводные машинки и шли человечки из Lego. Перегнувшись через раму, Леонид посмотрел вдоль дома – машина стояла на месте, где он её и оставил, приехав с работы – прямо напротив въезда во двор. Немыслимой удачей было найти парковочное место так близко к дому в шестом часу вечера. Но ему это удалось.

– Ты – счастливчик! – провозгласил на всю лоджию Леонид и криво ухмыльнулся своему отражению.

Покурив, он прошёл на кухню – к Сашкиному приходу надо было бы разгрести скопившийся за неделю бардак – да, да, та же самая энтропия в действии.

Окинув взглядом кучу посуды на всех поверхностях, уже успевших забыть, каково это, когда тебя протирают разными тряпочками, лужу позавчерашнего кофе на плите, остатки яичницы в сковороде, Леонид почувствовал в полной мере, что он вернулся домой с суточного дежурства. Отягчающим обстоятельствам была встреча в кафе с Надей за несколько часов до начала смены, спровоцированная его же ночным звонком, который, в свою очередь, был вызван пятью бутылками пива.

Спокойного разговора не получилось.

Хорошо, что кипятком в лицо не плеснула, – вздохнул Леонид, вспомнив безобразную сцену, и задумчиво включил свет над раковиной. В свете лампочки гора посуды выглядела ещё неприступнее.

В конце концов, Сашка за двадцать лет дружбы видел и не такое, – с некоторым сомнением решил Леонид, заворачивая кран и косясь на часы. А я, как выяснилось вчера – «свинья, слизняк и одновременно стервятник»! Надо соответствовать зоологическому образу!

В кармане завибрировал мобильник. Звонил Павел Петрович, реаниматолог, сменивший Леонида на смене. Скривившись, Леонид поднял трубку.

– Лёнь, иди ты к чёрту! – категорически поприветствовал его коллега. – Откуда ты знал, что к нам Анисимову из ревматологии переведут?!

Леонид скрипнул зубами.

Вы же всё прекрасно знаете, Павел Петрович, – чуть было не ответил он, – К чему этот цирк! Шёл я вчера днём по больничному коридору, увидел Анисимову, щебечущую на скамейке с соседками, и внезапно осознал, что через двадцать шесть часов свежий тромб в её ногах решит отправиться в небольшое путешествие. Также как неделю назад я осознал, что у вашего Петрихина начнётся острая почечная, если не увеличить объем, а Ивановой, напротив, надо срочно прекратить лить растворы. Два года работаем вместе – можно как-то и обойтись без подобных преамбул!

Но, разумеется, Леонид ничего такого говорить не стал, а только хмыкнул что-то невразумительное и спросил:

– Что с ней?

– Субмассивная ТЭЛА, как будто бы ты не знаешь! – в сердцах воскликнул Павел Петрович. – Сейчас заведующая ревматологией звонила – опять ваш Леонид Николаевич моих пациентов сглазил…

– Дура она, – охарактеризовал Леонид бестолковую и визгливую Катерину Ивановну. Та проигнорировала его вчерашнее настоятельное требование назначить Анисимовой Клексан, сделать экстренное УЗДГ вен и дёрнуть хирургов: «Идите в свою реанимацию и не мешайте нам работать, Леонид Николаевич! Какие тромбы – вы её ноги видели?! Как у девочки! Клексан? У неё и так пониженная свёртываемость!»

– Дура, но доктор хороший, – не вполне согласился Павел Петрович.

Несколько мгновений оба врача молчали в трубку.

– А остальные как? – наконец спросил Леонид. Он ни на секунду не поверил, что причиной звонка стала фраза на пересменке: «На терапии в шестой палате лежит Анисимова. Может к вечеру ухудшиться».

– Лёнь, – голос реаниматолога в трубке стал тихим и вкрадчивым. – у Войстрикина какой-то дискомфорт в животе, а ты вчера ему начал Омепразол без причины…