Не говори никому. Реальная история сестер, выросших с матерью-убийцей

В действительности Шейну просто некуда было больше деться, когда в середине 1988 года он перебрался в Реймонд. Его отец, Пол Уотсон, сбежал из Бэттл-Граунд в пятнадцать лет, когда узнал, что девушка от него забеременела. Тревога оказалась ложной, но Пол так и не вернулся, погрузившись в преступную жизнь члена одной из байкерских группировок. Он объявился лишь однажды, в восемнадцать, со своей подружкой из коренного племени Аляски, которая ждала от него ребенка. В июне 1975-го родился Шейн. С самого детства он жил кочевой жизнью среди жестокости и насилия: отец мальчика находился в бегах, а мать стала наркоманкой, но он как-то справлялся.

Сложно сказать, был его оптимизм искренним или притворным, но он определенно принес с собой надежду в дом Нотеков. Жизненные тяготы его не подкосили. Конечно, он вел себя как тринадцатилетний уличный мальчишка, в отличие от девочек Нотек – Никки тогда было четырнадцать, Сэми десять, – но был очень славный.

Шейн мало чем отличался от других подростков в Реймонде. Любил тяжелый рок и «Бон Джови». Темные глаза и черные волосы напоминали о его аборигенном происхождении. Девочкам он казался симпатичным – не просто потому, что был мальчишкой, но и из-за добродушного, жизнерадостного нрава, благодаря которому всем хотелось с ним дружить. Сестры Нотек сразу его полюбили. Он был для них не просто кузен, а скорее, брат. Всегда улыбался. Всегда со всеми шутил. Шелли подала в Департамент социального обеспечения прошение на пособие по опеке над ним. Купила Шейну новую одежду для школы и устроила удобную спальню в подвале, с новым постельным бельем. Она даже помогла ему аккуратно разложить и расставить те немногие вещи, которые мальчик привез с собой, чтобы он почувствовал себя как дома.

Практически сразу он начал называть Шелли и Дэйва мамой и папой.

Шейн был дружелюбным подростком, но он вырос на улицах, в неблагополучном районе. Он мало рассказывал о своей жизни до переезда в Реймонд. Однажды, когда Нотеки поехали всей семьей в поход, он спал вместе с девочками в спальных мешках в кузове их грузовичка и тогда поделился с двоюродными сестрами воспоминаниями о том, что значит жить с отцом-байкером и матерью-наркоманкой. Он был очень сердит на них из-за того, что происходило с ним в Такоме и как он кочевал из дома в дом, пока не оказался у Нотеков. После Реймонда никто из родных не поддерживал с ним связь, за исключением бабушки и деда по материнской линии и, конечно, Лары.

«Шейн был совсем не похож на своих родителей. Не связался ни с бандами, ни с наркотиками. Ничего подобного, – вспоминала Никки. – Я никогда не беспокоилась, что он пойдет по той же дорожке, что и его родители. Шейн был хороший».

Вскоре после переезда племянника Шелли начала нагружать его домашними поручениями.

«Мама гоняла его изо всех сил, – говорила Никки годы спустя. – Он все делал. Сначала нехотя, но потом привык и выполнял все, что она требовала».

Бо́льшую часть времени Шейн занимался делами по дому. Лишь изредка выкраивал время, чтобы уехать на своем забрызганном грязью велосипеде куда-нибудь в лес. Иногда брал с собой Сэми, но чаще всего с ним ездила Никки, которая была лишь на несколько месяцев его старше. Она понимала, что это такое – считаться аутсайдером и в школе, и дома. И, как Шейн, знала, какую роль сыграла в этом ее мать.

Шейн боялся Шелли. Как и девочки, он был готов на все, чтобы избежать ее гнева. Шелли начала преследовать его и добавлять новые пункты в бесконечный список обязанностей, которые ему следовало исполнять по дому и по хозяйству. Если он делал что-то не так, приходилось платить. Она стала забирать вещи у него из подвала. Подушку. Потом одеяло. Потом кровать. Ему было велено спать на полу. Он попытался роптать, но быстро сообразил, что ситуация от этого только ухудшается.

Потом Шелли запретила ему принимать душ, который и так позволялся только раз в две недели, и оставила только один комплект одежды для походов в школу. Из классного парня Шейн превратился в вонючего, грязного и странноватого мальчишку.

Вскоре после того как Шейн переехал жить к Нотекам, Лара Уотсон предприняла очередное путешествие на север. С этими визитами она всегда рисковала. Иногда, приезжая с подарками, оказывалась вынуждена оставлять их на крыльце, потому что никого не было дома, хотя они заранее договаривались провести время вместе. Бывало и такое, что ей приходилось часами сидеть в машине и ждать, пока Шелли с девочками возвратятся домой. Шелли отделывалась от мачехи путаными объяснениями: она, мол, перепутала дату, или ей внезапно потребовалось что-то купить в Олимпии или Абердине. Однако на этот раз и Шелли, и Никки с Сэми, и Шейн были дома. Пока Шелли смотрела телевизор, Лара уединилась с девочками в одной из спален на втором этаже. Наверху все было прибрано. Их комнаты выглядели нарядными, аккуратными – полная противоположность тому, как Шелли содержала собственную спальню, когда жила в Бэттл-Граунд.

Ларе захотелось посмотреть и спальню внука. Хотя Шелли тут же вскочила и последовала за ней, Ларе удалось спуститься по деревянной лестнице в подвал. Уже на полпути она едва не задохнулась: от нефтяной топки шел едкий, отвратительный запах. От него в груди у нее запершило, а на глазах выступили слезы.

«Нам только что залили нефть в бак, – объяснила Шелли. – Я уже вызвала ремонтника, чтобы разобрался с вонью».

Мимо маленькой двери в топочную Лара прошла в переднюю часть подвала, где Шейн спал на матрасе, брошенном прямо на бетонный пол.

Она круто развернулась и уставилась на падчерицу. Такого Лара и представить себе не могла.

– Где его кровать? – спросила она.

Шелли ничего не отвечала. Лара, расстроенная, смотрела на нее с недоумением.

– Но ему же нужна кровать, Шелли! Что у вас тут творится? Если вам не хватает денег, я могу тебе дать…

Шелли стояла молча. Лара еще раз обвела подвал глазами.

– И шкаф ему тоже нужен.

Шелли туманно объяснила, что ей не хватило времени, чтобы как следует устроить Шейна, но деньги взяла.

Некоторое время спустя Лара узнала, что Шелли все-таки купила Шейну кровать. Но ее не покидала мысль, что он так и спал бы на полу, если бы она не вмешалась.

Потому что Шелли было все равно.

Глава четырнадцатая

Никки видела, как ведут себя матери в телесериалах. Как они слушают своих детей, утешают их, гладят по голове. Она наблюдала за другими матерями в городе, как они вели себя с детьми и с мужьями. Они не кричали и не дрались. Не заставляли своих детей делать странные вещи – не только физически болезненные, но еще и унизительные настолько, что о них никому нельзя было сказать. Никки знала, что ее мать ненормальная. Когда приехал Шейн, они с ним целыми часами говорили о том, насколько Шелли не в себе.

И он был отнюдь не так снисходителен к ней, как Никки.

– У нее дерьмо в голове, – говорил Шейн.

– Я знаю, – отвечала Никки. – Но иногда…

Шейн перебивал ее:

– Это когда же?

– Понимаешь, иногда мне кажется, она нас по-настоящему любит. Бывает, я правда это чувствую, когда ее безумие вдруг пропадает.

– Всего на минуту, Ник, – напоминал он ей. – А потом все начинается по новой.

Никки соглашалась. Наверное, Шейну сложно было ее понять. Когда-то мать ее все-таки любила. Это время давно прошло, но в глубине души она надеялась, что оно еще вернется.

Несмотря на все, что Шелли с ней творила.

Годы спустя она пыталась найти слова, чтобы объяснить другим, как могла любить мать, которая над ней издевалась.

«Дело в том, что я была ребенком и зависела от нее. Мне нужна была мать, и у меня не было других вариантов, кроме как жить с ней. Сейчас, будучи взрослой, я ругаю себя за то, что ничего не сделала, чтобы положить этому конец. Моя мать могла проявлять любовь и говорить ласковые слова, когда хотела.... Она издевалась надо мной, а потом, буквально на следующий день, крепко обнимала и говорила, что я ее малышка и что она меня любит и все в этом роде. Так всегда бывает в насильственных отношениях. Жертва чувствует себя в ловушке, ей некуда идти. Над ней издеваются, а потом тот, кто это сделал, проявляет доброту, и жертва успокаивается, стараясь не думать о следующем разе. Просто радуется, что все закончилось (на данный момент). Моя мать была как бомба с часовым механизмом. Я никогда не знала, что послужит поводом для взрыва. Все могло быть великолепно и вдруг – бабах! Я любила мать, потому что у меня не было выбора. Мне приходилось ее любить».

Некоторые вещи, которые Шелли заставляла детей делать, были унизительными, некоторые – мучительными, некоторые – просто смешными. Она как будто подвергала их испытаниям, проверяла, как далеко может зайти. Шейна избивали и, как Никки, валяли в грязи. На него сыпались всевозможные оскорбления. Как солдаты в плену, они с Никки объединили усилия и стали неразлучными заговорщиками.

Шелли со свойственной ей изощренностью придумывала все новые способы как-то их унизить. Звала в гостиную и заставляла раздеваться донага, якобы в наказание за какие-то прегрешения, которых ни один из них не помнил. Сэми смотрела, как ее сестра и двоюродный брат по приказу матери голые танцуют медленный танец.

– Пока я не разрешу вам уйти, – командовала Шелли.

Сэми морщилась от этого зрелища. И радовалась, что избежала наказания сама. Она была такой застенчивой, что с трудом могла показаться на людях в купальном костюме. Эти танцы выходили за все пределы.

И именно поэтому их мать заставляла двоих старших детей проделывать такое.

Иногда Дэйв тоже смотрел, как они танцуют.

«Мой отец просто сидел там, – говорила Сэми. – Моя сестра и Шейн плакали беспрестанно. Но им некуда было деваться. Матери противостоять было нельзя».

Годы спустя Лара Уотсон пыталась найти причины такого увлечения своей падчерицы наготой. Казалось бы, ему неоткуда было взяться. Лара не могла найти никакой связи, даже случайной, между детством Шелли и этим ее поведением.

«Никто из моих детей никогда не видел меня в трусах и лифчике, – говорила Лара. – Я всегда набрасывала сверху халат. Их отец не разгуливал по дому голым и не плавал без плавок в бассейне. Лес мог принимать с мальчиками душ, когда мы ездили в походы, но с Шелли – никогда».

Она понятия не имела, почему так вышло.

Может, что-то странное происходило с Шелли в доме у бабушки Анны? Это было возможно, но маловероятно. «Думаю, Шелли тогда мне все бы рассказала. Честно. Я не представляю, как такое могло произойти».

Жизнь Шелли с ее родной матерью – до того, как Шэрон Уотсон привезла детей к отцу и вернулась в Калифорнию, – так и осталась для Лары загадкой.

«Может быть, там с ней что-то сделали? Я не знаю. Шэрон была алкоголичкой. Она могла такое допустить. Думаю, мы уже никогда не узнаем», – размышляла Лара.

Лара рассказывала, что сама Шелли в детстве была очень застенчивой. Переодевалась у себя в комнате, при закрытых дверях. Никогда не разгуливала по Бэттл-Граунд в откровенных нарядах. Вообще, ничего подобного себе не позволяла.

В глазах детей это увлечение наготой объяснялось, скорее стремлением к власти, чем сексуальными мотивами. Сэми считала, что так мать пыталась как можно сильнее унизить своих жертв и одновременно не дать им сбежать. Принуждение к обнажению было одной из составляющих уродливой и отталкивающей тяги Шелли лишать человека собственного «я».

И стремления к побегу.

Глава пятнадцатая

Была зима, и солнце уже садилось за сосны, подступавшие к Лаудербек-Хаус со всех сторон. Сосульки свисали со скатов крыши, усыпанной листьями и сосновыми иглами. Снег хрустел под ногами. Атмосфера в доме сгущалась – Никки и Шейн чувствовали это с того момента, как вернулись в тот день из школы. Шелли словно дожидалась в засаде – сидела перед телевизором, поглощала шоколадные батончики и обдумывала, как еще наказать детей за какую-то вымышленную проделку.

Ощущение того, что вот-вот что-то произойдет, было почти осязаемым, как электричество, витающее в воздухе, и от него у детей по спине бежали мурашки.

– Раздевайтесь! Сейчас же! – выкрикнула Шелли.

Только не это.

Только не снова.

За что?

Иногда Никки и Шейн пытались сопротивляться. Но делали только хуже себе. Шелли злилась еще сильнее, а злить Шелли – с пылающим лицом и выпученными глазами – было все равно что самому прыгнуть в пасть огнедышащего дракона. В большинстве случаев они просто подчинялись. Никки впоследствии никак не могла вспомнить, за что мать злилась на них, и точно так же она не помнила, почему ни она, ни ее двоюродный брат не решались дать ей решительный отпор.

«Наверняка на то была причина, – говорила она, пытаясь разобраться, за что тем вечером мать набросилась на них. – Но я, честное слово, не помню, какая именно».

Они стянули одежду, думая, что их заставят вместе валяться в грязи, но Дэйва в тот момент не было дома. Он практически всегда руководил валянием, стоя в темноте и поливая их из шланга, и повторял команды, которые отдавала жена. Судя по всему, им грозило новое наказание, и ни один из детей не представлял, что их ждет дальше. Шелли велела Никки и Шейну взобраться вверх по холму за домом и сесть там спиной к спине.

– Будете сидеть, пока я не скажу, что хватит.

Потом она вернулась в дом и села смотреть телевизор вместе с Сэми.

Шейн дрожал всем телом, сидя голыми ягодицами на промерзшей земле.

– Я устал от этого дерьма, Никки, – сказал он.

Никки, нагая и заледеневшая, кивнула головой.

– Я тоже.

Облачка пара вырывались у Шейна изо рта.

– Я хочу выбраться отсюда.

– И я, – ответила Никки.

Они не отрываясь смотрели на дом, боясь, что Шелли выйдет оттуда со шлангом и окатит их холодной водой. Это было вполне в ее духе.

А может, заставит Сэми это сделать. Сэми, как узница концлагеря, сотрудничающая с охраной, существовала одновременно в двух мирах, жалуясь матери на сестру и сестре на мать, чтобы как-то продержаться.

Чтобы выжить.

Бывали моменты, когда Никки с Шейном смеялись над тем, что Шелли с ними вытворяла, но в тот морозный вечер на холме за домом у них просто не осталось на это сил.

– Это просто сумасшествие, – говорил Шейн. – Честно, я ненавижу твою мать.

– Я тоже.

Никки не просто слепо соглашалась с братом. Она действительно ненавидела Шелли. Тем не менее часть ее верила, что, несмотря на все издевательства, лучше иметь такую мать, чем никакой. У Шейна не было другой семьи. Неужели он не видит, что это лучше, чем ничего?

Шелли несколько раз выходила на крыльцо и, прислонившись к перилам, наблюдала, как дети трясутся, сидя спина к спине. Оба молчали. Любые мольбы, обращенные к Шелли, приводили к тому, что наказание становилось еще строже.

– Она выжила из ума, – сказал Шейн, когда Шелли вернулась назад в дом.

Никки не собиралась с этим спорить.

–Да, – ответила она, – я знаю.

Сидя на холме, они играли в свою любимую игру – как убить маму. Конечно, это было не всерьез. Просто детские фантазии о мести, которые они иногда себе позволяли.

Например, когда Шелли принимала ванну. Выйдя в холл в халате нараспашку, она приказывала Шейну и Никки набрать для нее воды.

– Налейте мне ванну, – говорила она ни с того ни с сего, когда вдруг испытывала такое желание.

Дети бросались в ванную и открывали краны. Шейн смотрел, как льется вода, а Никки подливала пену для ванны. Любимого аромата у ее матери не было: ей нравились и лаванда, и роза, и жасмин. Никки сидела на краю ванны и наблюдала за тем, как в ней поднимаются горы пены, а потом пробовала температуру воды рукой. За этим надо было следить особенно внимательно.

Горячая, но не слишком.

Шейн тоже смотрел на пену и улыбался.

– Надо бы принести сюда радио, – сказал он как-то раз.

Никки сразу поняла, к чему он клонит. Подняла голову и улыбнулась.

Шейн кивнул.

– Ага, и швырнуть его в воду, когда она сядет.

– Хорошая мысль, – сказала она.

Это была шутка, но благодаря таким шуткам между Шейном и Никки установилась прочная связь.

Стоило Шелли войти в ванную, они сразу умолкали. Она сбрасывала халат и погружалась в воду. Фантазии о том, как они казнят ее электрошоком, развеивались как дым. Несмотря на все, что она с ними творила, они не могли причинить ей вред.

Было уже совсем темно, когда Шелли наконец сказала Никки и Шейну возвращаться назад в дом.

– Надеюсь, вы усвоили урок, – сказала она.

Они ответили, что да, но на самом деле понятия не имели, за что Шелли на них разозлилась.

Часть третья

Лучшие подруги. Кэти

Глава шестнадцатая

Домом своего детства Сэми всегда считала Лаудербек-Хаус в Олд-Уиллапе. Дом стоял в конце длинной подъездной дороги, на опушке леса, а сразу за ним вздымались к небу гигантские сосны Дугласа, постепенно сдававшие свои позиции под натиском визгливых цепных пил.

За свои шесть лет Сэми ходила в детский сад всего два года, да и то лишь на полдня, потому что мать хотела, чтобы она сидела с ней дома и смотрела бесконечные сериалы на канале АВС. Их узы окрепли благодаря долгим часам на диване, когда они вместе смотрели телевизор и поглощали сандвичи с тунцом и маринованными огурцами.

Никки же сохранила о Лаудербек-Хаус совсем другие воспоминания.

Ей было девять, когда они переехали туда, и, хотя в предыдущих домах мать тоже «воспитывала» ее, там она еще держалась в пределах, которые можно было считать разумными. Но то, с чем Никки столкнулась после переезда в Лаудербек-Хаус, выходило за все границы. Отношения в семье заметно изменились еще и потому, что к ним присоединились новые люди.

Сначала Шейн, а потом Кэти.

Кэти Лорено впервые появилась на сцене как подруга Шелли, всегда готовая посидеть с детьми. Она была ее парикмахером и свидетельницей на свадьбе с Дэйвом. Крупная, под метр восемьдесят ростом, с темными волосами. Обычно она носила их распущенными и завивала кудри, но, как все парикмахеры, любила менять прически. Подстригала и отращивала. Выпрямляла и закручивала. Смеялась сама над собой и предлагала подарить щипцы для завивки своим подружкам, чтобы они тоже попробовали новую укладку.

Сэми, всегда готовая к компромиссам, приняла Кэти с распростертыми объятиями. «Кэти любила командовать. По крайней мере, так они (Шейн и Никки) считали. И это была правда. Но я ее полюбила. Она была мне как мать – в хорошем смысле слова. До того как поселиться с нами, она любила к нам заезжать и делала мне прически. И моим подружкам тоже. Привозила с собой свои парикмахерские инструменты и завивала нам волосы. Она была классная».

Старшие дети сердились, что в доме появился еще один человек, раздающий приказания. Сначала Никки и Шейн терпеть не могли Кэти, но в этом не было ее вины. Она была вынуждена вести себя в точности, как их мать. А им не хотелось ни еще одной матери, ни няньки.

Рождество 1988 года Шелли, которой исполнилось тридцать четыре года, встречала беременной третьим ребенком, что добавляло семье праздничного настроения. Никки, Сэми и Шейн с восторгом ждали появления на свет братика или сестрички. Никто не знал, что Шелли планирует еще одно прибавление.

– Кэти переезжает к нам, – объявила она.

Это заявление застало врасплох не только детей, но и Дэйва. Он знал, что Шелли очень дружна с этой девушкой-парикмахером, но жить вместе? Такого он не ожидал.

– И с какой это стати? – осведомился он.

– Родные выгоняют ее из дому, – ответила Шелли. – Ей негде жить. К тому же она будет мне помогать с ребенком. Как акушерка.

Дэйв не стал возражать, хоть ему и хотелось. Он и Шейна-то не собирался брать к себе, но его отец снова сел в тюрьму, и мальчику требовалась семья, чтобы не пойти по кривой дорожке. Но Шелли приняла решение, и ей было все равно, что скажет муж.

Шелли с Дэйвом затащили полуторную кровать Кэти и ее комод в холл на втором этаже, между спальнями Никки и Сэми. Развесили по стенам ее картины и фотографии, поставили плетеные корзинки и еще кое-какие вещи, которые она привезла с собой. Кэти было тридцать лет, из салона ее уволили, и она была рада поселиться у своих добрых друзей.

Детям Шелли преподнесла все так, будто они спасали Кэти от ее старой жизни, которую она больше не хотела вести, и Кэти это оценила. Даже очень. В самом начале Шелли даже говорила, что ей больше не надо работать: они смогут о ней позаботиться.

– Ты должна жить с нами, Кэти, – уговаривала она. – Нам будет весело вместе. К тому же ты очень мне нужна.

Эти последние слова и стали решающими.

Шелли действительно нуждалась в Кэти. Говорила, что та будет сначала ездить с ней на осмотры к врачу, а потом ухаживать за ребенком. К тому же в доме еще четверо непослушных детей, которым очень пригодятся ее суждения и здравый смысл. Кэти была рада услужить.

Никки скептическим взглядом наблюдала за тем, как обустраивается в доме мамина парикмахерша и лучшая подруга. От нее не ускользнуло, какие отношения связывали Кэти и ее мать. Кэти боготворила Шелли. Ловила каждое ее слово. Вознесла Шелли на пьедестал. И только радовалась этому.

– Никто на свете не работает так много, как твоя мама, – убеждала она Никки. – Не понимаю, почему ни вы, девочки, ни Шейн совсем не помогаете ей.

Если Кэти слышала что-то оскорбительное – по ее мнению – для Шелли, то тут же набрасывалась на обидчика.

– Да как ты смеешь! – шипела она. – Это неуважение!

Возможно, из-за того, что мать благоволила к Кэти, Сэми сразу полюбила ее. А вот Никки с Шейном считали ее занудной домработницей, которая только тем и занималась, что следила за ними и приказывала, что им делать. Это было все равно что иметь сразу двух матерей. Шелли успешно внушила Кэти, как ужасны двое старших детей: Никки не слушается, а Шейн вообще неисправимый.

«Она не была к нам зла, – вспоминала Никки позднее. – Она пришла в дом, где мать постоянно кричала на нас. Наверное, Кэти решила, что мы и правда такие ужасные. Вечно нам за что-нибудь доставалось. Шейн время от времени приносил в дом сигареты, и однажды его застукали с марихуаной. Она считала, что Шейн плохой парень».

Но если Кэти мало что знала о детях Нотек, то они вообще ничего не знали о ней.

Глава семнадцатая

Мать Кэти Лорено, Кей Томас, была красивой женщиной со склонностью вступать в необдуманные браки. Она выросла в Северном Голливуде, в Калифорнии, где ее отец работал на студии NBC. Во время войны мать поселилась в Локхиде и пошла на работу, чтобы прокормить семью. Став постарше, Кей устроилась на работу продавщицей косметики в дорогом магазине в Голливуде. Жизнь ее была непростой, но с налетом гламура.

Младшая сестра Кей, Келли, вспоминала, что их мать вечно ходила нахмуренная и редко улыбалась, что она много работала и любила читать. В 1952 году у нее родился первый ребенок, мальчик. За ним последовали еще трое. В том числе две девочки, Кэти и Келли.

Кэти появилась на свет летом 1958-го: хорошенькая малышка с голубыми глазами, словно два фарфоровых шарика, и светлыми волосиками. Она была похожа на мать, которая в 1930-х позировала для рекламы выпечки «Лангендорф».

Мужья менялись, семья переезжала с места на место – Ломпок, Мурпарк, Сими-Вэлли. Келли родилась через четыре года после Кэти, за ней – еще один брат. Денег им не хватало, но Кэти росла среди среднего класса, в пригородах, где отцы работали, а матери сидели по домам. Летом дети играли на улице и возвращались домой только к ужину. Кэти и Келли всегда делили одну спальню – с двумя кроватями и тумбочкой между ними. Там повсюду валялись куклы и одежда, которую шила для них мать. На ночь они читали те же книги, что и она в детстве. Конечно, ей не раз разбивали сердце. Этого Кей хлебнула с лихвой. Но ее дети жили счастливо.

После того как отчим Кэти умер, мать купила дом на колесах и повезла детей в путешествие по Калифорнии. Оно стало для них неисчерпаемым источником приятных воспоминаний. Кэти сшила себе и сестре сумки из старых джинсов; вдвоем они набивали их сладостями и забирались на верхнюю полку, откуда любовались пейзажами и болтали о жизни. Кэти нравился мальчик, живший через дорогу, но это была просто дружба. Каждый месяц она с трудом могла дождаться выхода новых книжек из серий «Арлекин» и «Силуэт». Покупала их все и проглатывала за пару дней. Обожала музыку кантри, больше всего – Долли Партон и братьев Гэтлин.

Когда Кэти исполнилось восемнадцать, Кей сказала детям, что они едут на север, в Саут-Бенд, в штат Вашингтон, на каникулы. После нескольких дней пути – ночевали они в «Мотель-6», хотя детям очень хотелось хотя бы в «Говард Джонсон», где были бассейны, – семья прибыла в округ Пасифик.

«Даже летом там было серо и уныло, – вспоминала Келли. – Типичное вашингтонское побережье».