Где моя обида, я вас спрашиваю? Или приключения халата с ананасами

— А он? — хором подтягивали остальные, завистливо принюхиваясь к чужой порции страданий.

— А он макароны сам себе погреть не может! — рыдала первая.

— Бессовестный! — эхом вторило болото, довольно булькая сероводородом.

«Господи, — мой внутренний инженер аж зажмурился. — Это же филиал ада для перфекционистов. Клуб анонимных жертв собственного величия. Они же упиваются этой тиной! Они в ней окопались, подвели коммуникации и передают этот страдальческий пай по наследству. Интересно, если я им скажу, что макароны можно есть холодными, а посуду — о ужас! — оставить до утра в раковине, меня тут прямо в камышах распнут?»

И тут болото решило включить главный калибр — соблазн. Из тумана прямо ко мне вынырнула благостная тётенька. Знаете, из тех, которые на детских площадках всегда лучше вас знают, что ваш ребёнок замёрз, даже если на улице плюс тридцать. На ней был фартук со стразами, а в руках — тарелочка с пирожками, начинёнными, судя по запаху, чувством невыполненного долга.

— Оленька... — пропела она голосом сирены из центрального ЖЭКа. — Куда же ты бежишь, милая? Посмотри на себя. Ножки грязные, пальчик больной, халат этот дурацкий... А Наташка-то, коза эдакая, всё разрушила! Проект слила, в душу плюнула! Ну куда тебе воевать, ну какое ТЗ? Садись с нами. У нас тут тепло, привычно. Грязь целебная — из чистейших неоправданных надежд. Ложись, поплачем. Мы тут как раз вспоминаем, как мы всё для фронта, всё для победы, всё для семьи... А нас не оценили! Давай, красота моя, обустраивайся. Медаль выпишем. Посмертно. И памятник! В золоте!

Внутри меня на секунду воцарилась звенящая тишина. Болото пахло чертовски заманчиво. Это же идеальный, юридически выверенный повод сдаться! Лифт упал? Упал. Подруга предала? Предала. Ну и всё, Оля, ложись в жижу, включай режим зомби, пусть весь мир катится к чертям, ты официально имеешь право страдать до конца пятилетки! Тебя все пожалеют, погладят по рыжей макушке и скажут: «Какая святая женщина, как не повезло бедняжке!»

Я уже даже занесла босую ногу над тёплым чёрным месивом...

И тут мой инженерный котелок выдал экстренное предупреждение: «Тормози, дура рыжая! Обнаружена попытка несанкционированного расширения штата мучеников! Ты посмотри на них — они же тут годами лежат, покрылись мхом и ждут, когда обидчики приползут на коленях просить прощения! А те не приползут, они вообще забыли, как их зовут! Ты ради этого свою искру гасила? Чтобы в спа-салоне для обиженных куковать? Ждать сочувствия от людей, которые сами из этой лужи вылезти боятся?»

Я посмотрела на благостную тётку в стразах, потом на даму с кубком. Это же была я сама. Ещё недавно я преданно сидела на своём выдуманном семейном алтаре, сверяясь с личным, упоротым ГОСТом «Хорошей Жены», и ждала, когда мне за это памятник в золоте отольют. Сама себя зациклила, сама рамки построила, сама расплакалась.

Меня разобрал такой дикий, истерический, хохочущий ржач, что туман вокруг даже слегка рассеялся от неожиданности. Обиженные в тине синхронно вздрогнули и посмотрели на меня как на сумасшедшую.

— Спасибо, девочки! — гаркнула я, поправляя ананасовый пояс и выпрямляясь во весь свой королевский рост. — Бизнес-план заманчивый, но концепция «с душком». У меня переучёт на алтаре! Снимаюсь с вашего баланса! Ваша франшиза закрывается по причине банкротства здравого смысла!

Тётка с пирожками отпрянула, выронив выпечку прямо в грязь (та обиженно и как-то сугубо деструктивно булькнула). А я, включив третью скорость и абсолютно забив на гнилые щепки под ногами, припустила по мосткам вперёд. Слышала я вашу сырость! У меня ТЗ на очную ставку горит, вещдоки под мышкой, а я тут в болоте задерживаюсь.

Я бежала так, что зелёный мизинец мелькал в тумане, как проблесковый маячок.