Не ложися на краю

Ксюша щелкнула выключателем, чтобы желтый свет скорее затопил комнату и рассеял все недомолвки, обличил фантазию темноты; но лампочка мигнула и потухла, не загоревшись. Единственный проблеск – жемчужный отсвет неба сквозь прозрачный тюль у открытой на балкон двери. Ксю шагнула туда и с облегчением увидела Мишку, распахивающего окно. Рассохшаяся рама отчаянно скрипела и жаловалась на такое резкое обращение, но парень не обращал на нее никакого внимания.

– Ты пришла, – обрадовался он, пододвигая трехногий стул к парапету. – Идем гулять. Смотри. Делаешь раз, – Мишка встал на стул и поставил ногу на оградку балкона. – Я бы перемахнул, но тебе так удобнее будет, да? – Мишка перекинул через стенку и вторую ногу. Теперь он сидел на узком краю, удерживаясь руками. – И вниз? Поняла? Делаешь два. Вниз.

– Прыгать? – уточнила Ксю, завороженно глядя на кроны деревьев у первых этажей, на макушки фонарей, блестящую от прошедшего дождя асфальтовую дорожку.

– Именно, это несложно, я поймаю, – Мишка развернулся к ней корпусом, посмотрел прямо в глаза. – Веришь мне?

– Верю, – сказала Ксю, но соврала.

Словно не догадываясь об этом, он ей подмигнул и ухнул вниз – вот только что был здесь, а теперь летит к земле, вытянув вверх руки. Мишка приземлился на обе ноги, даже ничуть не спружинил, просто встал, будто там и был. Он запрокинул наверх лицо и махнул ей рукой.

Ксюша потрогала рукой стул – шатается. Придерживаясь за край балкона, забралась на него, качнулась туда-сюда, рассматривая стоящие напротив стеклянные банки с вареньем. Малина, черника, крыжовник? Ничего не разобрать. Высунулась слегка в открытое окно, почувствовала на лице мокрый воздух, холодный ноябрь, бесконечную пустоту и испугалась. Подалась назад и уже начала падать, зажмурившись, успевая с облегчением думать, что окажется в знакомой полутьме, через которую пройдет назад, к обычной входной двери, сбежит по лестнице вниз, прикрывая рукой ссадину. Потом улыбнется Мишке, молча извиняясь, ведь он, конечно, прибежит к подъезду, чтобы попенять ей, что если она хочет стать в Березове своей, то надо и быть, как своя. Ксю подхватили чьи-то тонкие руки, обняли за талию, и в следующий момент она поняла, что падает, но только вперед, хотя вообще-то не падает, а летит, ведь вокруг ничего нет, кроме мягкого воздуха и присвистывающего ветра.

Ксю открыла глаза, чувствуя спиной теплую грудь, попыталась запрокинуть голову.

– Не вертись, – строго сказала Серафима, мерно взмахивающая огромными яркими крыльями, летящая вместе с ней.

– Мишка там, – Ксюша провожала взглядом Мишку, идущего, не торопясь, по дорожке, засунув руки в карманы брюк.

– Найдется.

Сима летела вдоль широкой дороги, плавно спускаясь, пока не оказалось, что дорога – это на самом деле река, темная и почти недвижимая, матово блестящая, текущая густо и тяжело. По берегам ее тянули к воде гибкие ветви развесистые ивы и плели свое колкое кружево многочисленные кустарники, уже облетевшие, похожие на то, какими их выделывают на гравюрах по металлу. Сима выбрала для приземления маленькую полянку у реки. Опустилась легко, разжала руки. Когда Ксюша обернулась, то она была уже совсем обычной – без крыльев и сияющих золотом глаз. Поглаживала свой живот. На улице, в каком-то лесном углу, без верхней одежды и обуви на нее было зябко смотреть.

– Какой у тебя месяц? – спросила Ксюша, расстегивая курточку.

Серафима переступила своими розовыми носочками, улыбнулась.

– Не надо, – ответила, угадав ее намерение, – мне не бывает холодно. Хотя у нас тут многие мерзнут, – она повела по воздуху рукой, разглаживая что-то невидимое, и вытащила из мерцающего небытия большой платок с красной каемкой по краю. Свернула его треугольником и накинула Ксюше на плечи, устроила под капюшоном. – Месяц? Четвертый. Отличный месяц. Самый лучший месяц. Мне он всегда нравился.

– У тебя уже есть дети?

– Да, два мальчика, – Сима села на землю, вытянула ноги к реке. – Муж говорил, хватит, больше никого не надо, а я говорила: как это никого? А девочку? Маленькую такую девочку. Дареночку. Качать ее будем, наряжать будем, в куклы играть, любить. Уговорила его. Радовалась, – она смотрела на воду недвижимым светящимся взглядом, – ты себе представить не можешь, Ксюша. Так и хожу все, радуюсь, нарадоваться не могу.

Ксюша опустилась рядом, чувствуя, как греет Серафимин платок.

– Я ведь мухлюю, Ксюша, – Сима положила на живот маленькую ладонь, и он начал уменьшаться, и платье стало по фигуре, – нам тут можно меняться, как хочется. Все выбирают время, которое нравится помнить. Как видишь, я делаю вид, что беременная. Останавливаюсь на улице, бывает, смотрю на небо, живот круглый глажу и слышу, как Ванька мастерит что-то во дворе, а мальчишки рядом с ним вертятся, кричат, и я могу дверь открыть, выйти к ним, обнять, и мы все вместе, и ласточка под крышу летит – птенцы там у нее. Счастье такое, до слез.

Сима повернула к ней голову и Ксю увидела, что лицо у нее спокойное, тихое, и легкая улыбка на губах.

– Счастья много в жизни, Ксюша, это я потом поняла. Березы шумят, мама колыбельную поет, на танцы позвали. Сама потом качаешь ляльку и напеваешь, как с молоком впитала, – Сима закрыла глаза, сложила руки перед собой и негромко запела: – Стали гули ворковать, стал мой мальчик засыпать, а баю-баю-баю, баю-баюшки, баю.

Серафима замолчала.

– Люли-люли-люленьки, – Ксюша сначала произнесла это не напевно, а просто, потом припомнила мотив: – люли-люли-люленьки, прилетели гуленьки, стали гули горкотать, стали думать и гадать…

– Стали думать да гадать, – подхватила Сима, – чем нам дочку воспитать? Чем нам дочку воспитать…

Они переглянулись с Ксюшей, улыбнулись друг другу и вместе закончили:

– А мы кашкой с молочкой, да сметанкой с творожком. А-а-а, люли-люли, бай-бай, бай-бай, бай-бай.

Ксю зевнула в рукав, рассмеялась, потерла глаза, почувствовав, что, в самом деле, сейчас бы лучше легла, уснула под колыбельную и шорох катящихся волн, и спала крепко, как в детстве, чтобы проснуться от того, как солнце щекочет нос, и от маминой руки, гладящей ее волосы: пора вставать, моя хорошая, пора вставать.

– С утра я открываю глаза, – сказала Ксюша, – смотрю на Даньку, думаю – спит. Завтракаю, потом на работу иду, еще куда-то иду, иду. Думаю – зачем? Что нужно, то? Куда я должна прийти?

– На Степную ты хотела, – Мишка прошел сквозь кусты и присел рядом с ними на корточки. – О, смородина.

Он легко поднялся и сорвал озябший лист с тонкой веточки, сжал в ладони. Ксюша услышала настойчивый запах мятого смородинового духа, горячего солнца, черной влажной земли. Огляделась: а вокруг лето. Небо отражается в реке, река в небе и всё от того в голубой прозрачной дымке. Блестит трава. На кусте горят бусины ягод в аккуратных маленьких гроздьях. Мишка упал навзничь под смородину.

– Я, знаете, много где успел побывать, – сказал, жмурясь на солнце, высвечивающем веснушки на его бледном лице, – везде по-разному люди живут. Места всякие бывают. Но я так скажу: лучше всего мне было в детстве, когда жара, мамка у окна вышивает, стрекоза мимо летит. Я смородину прямо с куста брал, – Миша поднял руку, – ел ее, кислую. А в груди так мелко-мелко замирало что-то, весело так как-то было, казалось, что всегда это все будет, и петь хотелось, и прыгать, и нырнуть глубоко под воду, плыть, пока воздуха хватит, в легких не заколет, вынырнуть потом, отдышаться и в небо смотреть. Облако-конь, облако-дом, облако-дым.

Мишка опустил руку. Сразу стемнело. Пропало лето, прошло. Только в ладони у него остался смятый лист. Он поднялся, отряхиваясь. Земля с легким шорохом сбегала с его рубашки, штанов, успев высохнуть на минутном солнце. Сима тоже встала, подняла за собой Ксю, по песчаному берегу подвела к реке. Вода закрутилась, повинуясь ее руке, мелко всплеснула, разошлась в сторону и стала окном. По ту сторону показалась поездная платформа, с серо-красным железным аншлагом станции-километра, за которым стояли пожухлые высокие сосны и худые ели, тихонько покачивающиеся, прислоняющиеся друг к другу макушками и что-то шепчущие. Проезжая такую станцию с мыслями: «Кто здесь выходит? Куда идет по тропинке от платформы? Что находит там, по ту сторону леса?», всегда возникает желание спрыгнуть со ступенек своей электрички, ведь только на электричках есть эти тянущие душу минутные безымянные остановки; и выйти однажды там и, хотя бы раз в жизни, узнать, что ты оставляешь позади.

– 67-й километр, – сказала Серафима со значимостью в голосе. – Вам нужно там выйти.

– Билет до конечной, – возразила Ксю, пытаясь расслышать, о чем же говорят деревья. – Что там?

– До конечной пусть едет Мишка, – глаза Симы снова вспыхнули золотом. Вода пришла в движение, плеснула прозрачно на лесное окно раз, другой, третий и платформа, аншлаг, сосны становились все бледнее, пока не исчезли совсем.

– Ты поедешь тоже? – удивилась Ксю, обернулась к брату.

Мишка пожал плечами.

– Я еще не решил, – прищурившись, огляделся. – Надо идти.

– Я домой, – сказала Сима, – мы придем проводить.

Ксюша ее обняла и поспешила за Мишкой по скользкой дорожке, тянувшейся блестящей полосой вдоль кустов. Скоро они вышли на широкий тротуар, освещенный ровным рядом фонарей. Заиндевевшие лужи приятно хрустели, когда случалось на них наступить, ломались белым льдом. Казалось – неверный шаг и упадешь, и вроде бы ничего в этом страшного, но падать – это не лететь по мягкому воздуху, а больно ударяться, потом неловко вставать, озираясь: видел кто? Мишка замедлил шаг, обернулся:

– Извини, я обычно один хожу.

– Все в порядке, – Ксюша пыталась быть бодрой. – Я тоже люблю быстро ходить. Просто скользко.

– Тут самая короткая дорога.

Перешли пустынный перекресток большой дороги и оказались во дворах. Ксю смотрела на панельные пятиэтажки, окружившие их, взявшие в плен. Почувствовала, как становится трудно дышать, будто кислород заканчивается, испаряется из ее легких. Все эти простые фасады, расчерченные на одинаковые прямоугольники; эти аляповатые своей разноцветностью и неоновыми вывесками торговые центры продуктовых и мебельных, поглядывающие вокруг с равнодушным самодовольством; эти желтые барьерные ограждения, уже выцветшие и облезшие, хотя зима еще не успела начаться. Выступающие из студеного вечера здания и их окружение казались буквальными, утверждающими себя, выросшими прямо из серого асфальта: плоть от плоти бетона и алюминиевого композита – вечные при хорошем уходе. Безмолвные свидетели бесконечной тоски.

– Не люблю хрущевки, – призналась она, обегая глазами ровные ряды окон. – Город из-за них такой печальный. Непритязательный.

– Какой-какой?

– Такой, которому ничего не надо. Ни на что не претендующий. Знает, что все так себе, но лучше делать не будет. Смотри, как близко стоят друг к другу. Балконы все одинаковые, под копирку – белый пластик, выступ под цветы и кошек, отделка вагонкой, сушилка для белья. А внутри, я тебе обещаю, – Ксюша развернулась и пошла спиной вперед, – внутри у нас шкафчик для всяких инструментов, банок и забытых игрушек, на полу стоит велосипед или снегокат, а в одном из углов гантели.

– А цветы? – мягко спросил Мишка.

– Цветы зимой на кухонных подоконниках, – Ксюша пошла, как положено, – кошек, правда, выпускают погулять, но они быстро возвращаются.

– Что насчет пепельниц?

– Не существует. Это наглядно показывают лужайки под окнами.

– Камень в мой огород? – понял Мишка.

Ксюша показала ему язык и продолжила мысль:

– Шторами только и отличаются эти окна. Еще посмотри вокруг: всё в проводах. Электрическая сеть, а мы и рады. Нам только, чтобы светло было, плита работала, Интернет. Цивилизация, куда ни кинь.

– Это все так, – задумчиво сказал Мишка, поднял руку и повел над домами, – лепнины нет, эркеров, атлантов. Смотришь и вроде одно и то же. Где красота-то? Архитектурный изыск, какой-никакой? Хоть бы картинку что ли нарисовали. Граффити, во. Только не такое, как на заборе, а художественное. Вот я иду мимо, смотрю вокруг, люди мимо бегут, звякают в пакете то ли минералкой, то ли соком, а может и водкой, что скрывать. Потом там за окнами думают чего-то, говорят, живут. А я иду и смотрю, какое над всем небо. Ты тоже приглядись.

Ксюша с неохотой посмотрела вперед на просвет между домами, где расходился оранжевый закат, подбитый розово-лиловой полосой горизонта. Свет заходящего солнца бронзой горел в каждом стеклопакете бежевых панелек, заковывая их в сияющие доспехи, и это было, пожалуй, красиво и грустно. Перед тем как наступит ночь, бывает, появляется подобное чувство – того, что все заканчивается, как этот день, и поделать с этим ничего нельзя – нужно просто смотреть.

– Людей нет на улицах, – заметила невзначай Ксю, стряхивая с себя мысли, что принес закат.

– Все на крышах, – беззаботно ответил Мишка и предложил: – Давай тоже повыше поднимемся, – и запрыгнул на ближайший фонарь, встал, балансируя на узком плафоне.

– Я так не умею, – напомнила Ксю и не почувствовала от своего признания обычной неловкости от того, что здесь все могут что-то интересное, кроме нее.

– Ты попробуй, – Мишка приземлился рядом с ней. – Представь, что у тебя на подошвах пружины или, что когда ты поднимешь руки вверх, то полетишь. У нас тут ограничений нет. К этому тяжело привыкнуть, но все может быть. Давай, держи меня за руку. Повторяй за мной: я могу ходить по небу.

– Я могу ходить по небу, – она засмеялась, крепко сцепив с братом пальцы.

– Делаешь раз…

– Делаешь раз…

– Ну это уже можно не повторять. Поднимаемся по лестнице.

Ксюша смотрела в Мишкины глаза и видела, что они серо-голубые, отливающие озерной гладью и сном, и поднималась за ним ступенька за ступенькой. Казалось, под ногами упругий тонкий батут, который вот-вот порвется, но Мишка держал ее за руку и двигался дальше, а она просто шла за ним. Только ступив на крышу, Ксю поняла, что они в самом деле прошлись по воздуху.

– Класс! – она захлопала в ладоши, в восторге подпрыгнула и попыталась зависнуть, но ничего не вышло.

– Пойдем займем место.

Крыша была заполнена людьми – в основном молодыми. Разговоров, на удивление, велось мало. Кто-то сидел на краю, кто-то прохаживался туда-сюда. Ксю шла за братом, стараясь ни с кем не столкнуться – это требовало ловкости: некоторые возникали прямо из воздуха и, невозмутимо подмигивая, оглядывались и спешили дальше. Один молодой человек, хлопая большими крыльями, залетел на крышу с рыжим шпицем. Отпустив собаку, он одернул задравшуюся футболку, а крылья пропали.

Мишка прислонился к бортику по соседству с девушкой в черном пальто поверх зеленого платья в клетку.

– Здравствуй, Лида.

Девушка обернулась, и улыбка засветилась у нее во всем лице.

– Миша, ну какой ты молодец, что пришел! – Лида его обняла, и Мишка осторожно обнял в ответ, положив подбородок на узкое ее плечо и закрыв на секунду глаза. По всей его позе, усталой печали, тенью отразившейся на лице, сжатым в нитку губам, Ксю поняла: что-то не так. Он открыл глаза и выпустил Лиду из рук и принял насмешливый вид.

– Это Ксюша, – показал на нее рукой. – Мы с ней родня. Я привел ее посмотреть на закат.

– Я Лидия, – важно сказала девушка, перекидывая через плечо длинную темную косу, – это вы хорошо придумали. Знаете, Ксюша, мы часто сюда поднимаемся. У нас тут у каждого есть любимая крыша. Нам нравится эта. Здесь просторно. И мы с Володей живем неподалеку. Мы с Мишей старые друзья.

– Со школы? – успела спросить Ксю.

– Да, мы учились вместе, – Лида живо обернулась к Мише, и тот согласно кивнул. – А с Вовой вы служили только, до этого не встречались?

– Да.

– Ксюша! В Берёзове лучшие крыши во всем мире! Я, когда сюда приехала, Миша меня первым делом потащил на крышу. Я еще, знаете, была немного расстроена, переезды всегда давались мне нелегко. Володя всю жизнь надо мной смеется по этому поводу, – Лида взмахнула кистями рук и повела глазами, намекая, что у каждого свои странности. – А Миша меня на вокзале встретил, родители тоже…

– Вы одна приехали? – показывая, что следит за нитью разговора, зевнула в кулак Ксюша.

Лида в замешательстве перебросила косу через другое плечо, хлопнула ресницами, посмотрела вдаль, видимо, припоминая вычурные часы вокзала, гулкий перрон, перестук отправлявшегося с третьего пути поезда.

– Да, – спохватилась она, – сначала я приехала, попозже Володя. Так вот, – Лида взяла Ксю под локоть и развернула к закату, – не забывайте смотреть. Мы чемодан мой на квартиру закинули и сюда. Я села, реву, слезы по щекам размазываю, вроде и рада, что приехала – семья тут вся моя, не виделись давно, но и по дому как-то скучаю.

– Вы не любите переезды, – вовремя подтвердила Ксюша, глянула вперед и забыла все слова: Березов лежал перед ней весь, как на ладони, превратившись в сказочный город из стеклянного шара. Низко плывущие облака достраивали шпили и башни плоским кровлям панельных домов, а в синеватом полумраке разноцветно, холодным и теплым светом, горели окна. Закат теперь заливал все небо прозрачным огнем и, вторя ему, вспыхивала пламенно река, продолжая свое неторопливое движение.