Тайная дочь бога и тёмный страж

Ольга Солнева

Тайная дочь бога и тёмный страж

Глава 1. Та, которой не должно быть

В ту ночь, когда всё началось, я шла воровать у мёртвых.

Не из любви к золоту. Не из дурной смелости. И уж точно не потому, что мне вдруг захотелось приключений.

Если бы кто-нибудь сказал мне неделю назад, что я, Иара Рут, двадцати шести лет, учительница маленькой школы в трущобах Васильевского острова, ночью полезу через ограду закрытого кладбища, я бы только устало покачала головой.

Но у отчаяния свои привычки.

Когда женщина, вырастившая тебя, уже третий день горит в лихорадке, правила перестают иметь значение. Когда лекарь разводит руками и говорит, что простые отвары больше не помогут, выбора тоже не остаётся. Либо серебряная настойка из Верхнего города, цена которой для меня была почти издевательством, либо лунная сена — если я настолько безумна, чтобы искать её там, где старые камни всё ещё помнят магию.

Серебряной настойки у меня не было.

Оставалось безумие.

Васильевский остров той ночью был сырым, тёмным и злым. Ветер тянулся с воды, лез под воротник, под юбку, под кожу. В канавах стояла чёрная вода. Откуда-то пахло углём, солью и ржавчиной.

Я жила здесь всю жизнь. В той части острова, о которой люди из Верхнего города обычно не вспоминали. Для них это был серый угол Петербурга, для нас — дом.

Здесь жили грузчики, прачки, швеи, вдовы, лодочники, дети с вечно обветренными руками и женщины, слишком рано научившиеся не ждать от жизни слишком многого.

Здесь же была наша школа.

Холодная. Тесная. С печкой, которая всегда требовала больше дров, чем мы могли ей дать. С детьми, которые иногда засыпали над тетрадями не от скуки, а от голода и усталости. Я учила их читать, писать, считать и — насколько хватало сил — не стыдиться того, что им хочется знать больше.

Марта Зорина, моя самая упрямая ученица, приходила раньше всех, даже в лютый холод. А Инга Белецкая, строгая директриса, умела смотреть так, что утихал целый класс, но всё равно оставляла для школьной печки лишнее полено, если видела, что дети мёрзнут.

Это было самое близкое к чуду, что у меня было.

В двадцать шесть лет у женщины вполне может не случиться ничего великого. Особенно если она живёт в трущобах Васильевского острова, преподаёт детям из бедных семей и каждый вечер считает, хватит ли денег на уголь, хлеб и лекарства.

Я давно перестала ждать чего-то для себя.

Но тётю Миру терять не собиралась.

Я остановилась у чугунной ограды кладбища и подняла глаза.

За решёткой темнели кресты, склепы, голые деревья и высокие белёсые статуи. Именно они тревожили меня сильнее всего. Это были не ангелы и не святые. Слишком красивые. Слишком холодные. Слишком высокомерные даже в камне.

Старые боги.

Те самые, о которых людям вроде меня полагалось знать только одно: когда-то они предали мир, а потом исчезли.

Люди всё равно шептались.

Шептались, что когда-то Петербург был другим. Светлым. Богатым. Сытным. Что вода была чище, зимы мягче, мосты красивее. Что было больше музыки, больше садов, больше воздуха для жизни. А потом боги ушли, и вместе с ними ушла почти вся магия.

Я никогда особенно не верила в красивые сказки о прошлом.

Слишком тяжёлой была настоящая жизнь.

И всё же, глядя на неподвижные фигуры за оградой, я чувствовала: здесь что-то не так. Не просто кладбище. Не просто закрытый участок. Здесь сам воздух был другим. Натянутым. Живым. Словно ждал.

Я крепче сжала корзинку. Другой рукой проверила нож, спрятанный в рукаве. Я взяла его не для защиты — хотя сейчас хотелось думать именно так, — а чтобы срезать лунную сену у самого корня и не повредить листья.

Тётя Мира бредила уже третью ночь. Иногда приходила в себя и пыталась что-то сказать. Иногда звала мою мать по имени, хотя обычно почти не говорила о ней. А иногда смотрела в пустой угол и шептала:

— Только не сейчас... только не сейчас...

От этого мне становилось холоднее, чем от ветра.

Я перелезла через ограду.

Юбка зацепилась за железо, я едва не порвала подол, тихо выругалась и спрыгнула на мокрую землю. Под подошвами мягко хлюпнула сырость.

Я замерла и прислушалась. Тишина.

Но не обычная. Не городская и не кладбищенская.

Здесь была другая тишина. Глубже. Как будто это место давно перестало принадлежать живым и терпело нас только по необходимости.

Я пошла между могилами быстро, но осторожно. Под ногами скользили плиты. Между ними лежал туман. Впереди белела старая часовня. А за ней, по слухам, начинался тот самый круглый участок, где между треснувших камней иногда проступали серебристые листья лунной сены.

Я шла и думала о школе. О Марте, которая наверняка и завтра пришла бы раньше всех и села бы на первую парту, будто арифметика — главное счастье её жизни. О том, что дети в Нижнем городе до смешного упрямо держатся за знания, если им хоть кто-то покажет, что они имеют на них право.

Странно, о чём думаешь, когда идёшь воровать у мёртвых.

Не о смерти. О жизни.

Часовню я обогнула быстро. И почти сразу увидела круг.

Четыре огромные статуи поднимались среди треснувших плит. Одна — женская, с каменными лозами, обвивающими руки. Вторая — мужская, в тяжёлом плаще с накинутым на голову капюшоном, который скрывал лицо практически полностью. Третья — снова женская, в платье, будто выточенном из воды. И четвёртая — мужская, с прекрасным лицом, которое даже в трещинах камня казалось слишком совершенным, чтобы быть человеческим.

От него хотелось отвернуться. Но не получалось.

И там, у самой кромки круга, между плитами, росло то, за чем я пришла.

Тонкие серебристые листья светились в темноте, как слабый иней.

Я резко выдохнула.

Нашла.

Мне захотелось сесть прямо на землю и расплакаться от облегчения.

— Спасибо, — шепнула я неизвестно кому и опустилась на колени.

Сырость сразу пропитала юбку. Мне было всё равно. Я уже тянулась к листьям, представляя, как вернусь домой, как растолку их, как заставлю Миру выпить отвар, как, может быть, к утру жар начнёт спадать...

И тут я услышала шаги.

Несколько человек.

Тяжёлые, уверенные шаги людей, которые привыкли приходить туда, где всем остальным лучше не появляться.

Я мгновенно метнулась за ближайшую плиту и прижалась к холодному камню.

Сердце заколотилось так сильно, что стало больно.

Я аккуратно выглянула. Трое.

Тёмные плащи. Сапоги. Металл на ремнях. Лица в тумане были видны плохо, но по осанке и манере двигаться я сразу поняла: не обычная городская стража.

Хуже.

Те, кто охраняют не людей, а тайны.

Один из них остановился у края круга и осмотрел площадку.

— Следов взлома нет, — сказал он.

— Но кто-то перелез через ограду, — ответил второй.

— Идиот, — тихо заметил третий. По голосу было ясно: старший.

У меня по спине пошёл холод.

Значит, слухи не врали. Это место действительно охраняли. И явно не из-за покойников.

Старший подошёл ближе к одной из статуй и провёл рукой по камню.

— Проверить круг. Никто не должен подойти к разлому.

«Разлому». Это слово я запомнила сразу.

Я чуть сильнее сжала нож в рукаве. Глупо. Жалко и смешно. Но когда женщина одна ночью на кладбище между древними статуями и вооружёнными мужчинами, даже нож для травы кажется хоть чем-то надёжным.

Подождать. Пусть уйдут. Потом взять листья и бежать домой.

Но удача, видимо, решила, что на сегодня с меня хватит.

Один из них вдруг замер и повернул голову в мою сторону.

— Здесь кто-то есть.

У меня пересохло во рту.

Старший не повысил голос.

— Выходи.

Я не шевельнулась.

— Выходи, — повторил он. — Иначе будет хуже.

Я медленно поднялась из-за плиты.

Трое мужчин уставились на меня, и в первое мгновение на их лицах мелькнуло недоумение. Они явно ожидали увидеть кого угодно, только не женщину в старом платье с корзинкой в руке.

— Кто ты? — спросил старший.

— Я... заблудилась.

Один из них коротко хмыкнул.

Даже мне самой хотелось дать себе пощёчину за этот ответ.

Старший перевёл взгляд на корзинку, потом на мои ботинки, испачканные кладбищенской грязью, потом на серебристые листья у самых моих ног.

— На закрытом участке кладбища? Ночью?

— Я плохо ориентируюсь в темноте.

— А через ограду ты, должно быть, перелетела по ошибке.

Я молчала.

Второй присел у лунной сены и присвистнул.

— Так вот зачем она здесь.

Старший посмотрел на меня уже иначе. Не как на дурочку. Как на проблему.

— Подойди сюда.

— Нет.

Это вырвалось само.

Он чуть приподнял бровь. Наверное, давно не слышал такого ответа.

— Ты не в том положении, чтобы...

Он не договорил.

Земля у нас под ногами дрогнула.

Все замерли.

Сначала едва заметно. Потом сильнее. Дрожь прошла по плитам, по корням, по статуям, по самому воздуху. Глухая, низкая, как будто под кладбищем шевельнулось что-то огромное.

Один из них резко обернулся.

— Господин...

Я тоже посмотрела — и у меня оборвалось дыхание.

Камень светился.

Тонкие золотые линии проступали в трещинах, по краям постаментов, по складкам каменной одежды, по лицам статуй. Будто внутри древнего камня вдруг проснулась кровь.

— Отойти от круга! — рявкнул старший.

Поздно.

Свет уже шёл ко мне.

По плитам.

По земле.

Я попятилась, но не успела.

Когда сияние коснулось носков моих ботинок, у меня внутри что-то раскрылось.

Именно так.

Не взорвалось. Не вспыхнуло.

Раскрылось.

Как будто под рёбрами всю жизнь была заперта дверь, и теперь она распахнулась.

Жар хлынул в грудь. В горло. В ладони. В виски.

Я начала задыхаться и вцепилась в ворот пальто, накинутого поверх платья.

Свет шёл уже не только снизу.

Он шёл из меня.

Один из них попятился.

— Что за...

Второй выругался.

Старший побледнел.

Я опустила глаза и увидела, как под тканью платья и рубашки, у основания шеи и по линии ключиц, проступает золотой узор. Тонкий, словно цепочка. Словно древний медальон. Словно ожерелье, сотканное из света прямо под кожей.

Его было видно даже сквозь одежду.

У меня заложило уши.

Но при этом мир внезапно стал слишком ясным.

Я слышала, как бьются сердца этих мужчин.

Как туман движется над камнем.

Как вода течёт где-то глубоко под кладбищем.

И ещё я услышала голос.

Не снаружи. Внутри.

Мужской. Низкий.

— Наконец.

Я резко обернулась.

Никого.

— Взять её! — крикнул старший.

Один из них бросился ко мне. Я даже не успела осознанно поднять руки — просто хотела защититься. Но золотой свет сорвался с ладоней раньше мысли.

Волна ударила его в грудь и отбросила назад. Он врезался в постамент статуи и рухнул на колени.

Я уставилась на свои руки.

— Это... не я...

— Не двигайся! — рявкнул второй, выхватывая оружие.

Я попятилась.

И только тогда поняла, что на площадке нас уже не четверо.

Кто-то ещё стоял в тени одной из статуй.

Не знаю, был ли он там раньше или появился только сейчас. Но теперь я увидела его ясно. Тёмные волосы. Лицо резкое, почти неприлично красивое, если бы в нём не было чего-то слишком холодного. И глаза — очень светлые, почти стальные.

Он не подошёл к ним, а просто встал между ними и мной.

И сразу стало ясно: он не с ними.

Старший узнал его сразу.

— Ты здесь? — бросил он резко. — Впервые за столько лет решил выйти к людям сам?

Незнакомец даже не посмотрел на него.

— Не тебе задавать мне вопросы.

От его голоса по спине у меня пошли мурашки.

Низкий. Ровный. Спокойный. Хуже крика.

Один из них сделал полшага в сторону, будто собирался обойти его. Незнакомец даже не посмотрел на него — только чуть повернул голову, и тот замер, словно наткнулся на невидимую стену.

Я ничего не понимала.

Но сердце забилось ещё сильнее. Не только от страха. От чего-то острого, почти болезненного. От странного ощущения, что всё во мне — кровь, дыхание, кожа — реагирует на происходящее слишком живо.

— Кто вы? — выдохнула я.

Никто мне не ответил.

Золотой знак под одеждой разгорался всё ярче. Я вцепилась в ворот пальто, будто могла скрыть его рукой.

Незнакомец впервые посмотрел прямо на меня.

Этот взгляд был почти хуже прикосновения.

Как будто он искал меня очень долго. И наконец нашёл.

— Что со мной происходит? — спросила я, ненавидя дрожь в собственном голосе.

Он сделал один шаг ко мне. Всего один.

Но воздух между нами стал слишком тесным. От него пахло холодом, дымом и чем-то резким, хвойным. Не петербургским. Не городским. Как будто он пришёл сюда из места, где зима старше людей.

— Сила пробудилась, — сказал он.

— Какая сила?

— Твоя.

Очень хотелось закричать. Или ударить его. Или разрыдаться от бессилия.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Разумеется.

В его голосе не было насмешки. Только факт.

Старший шагнул вперёд.

— Довольно. Забираем её.

Незнакомец даже не обернулся.

— Попробуй.

Второй бросился первым.

С оружием. Быстро.

Я дёрнулась, но незнакомец просто поднял руку — и воздух между ним и нападавшим треснул, будто рассеклось невидимое стекло. Мужчину отбросило в сторону так легко, что у меня внутри всё заледенело.

Это было не по-человечески.

Совсем. И от этого мне стало по-настоящему страшно.

Я стояла посреди древнего круга между статуями богов, с горящим знаком на груди, рядом с мужчиной, который явно не был человеком, и всё, что я знала о собственной жизни — о школе, о тёте Мире, о холодной комнате на Васильевском, о своём месте в мире, — вдруг показалось тонким, как мокрая бумага.

— Скажите мне сейчас же, кто вы! — почти крикнула я.

Он посмотрел на меня.

И в его лице на мгновение мелькнуло что-то живое. Не мягкость. Не жалость. Скорее усталость. И что-то похожее на обречённость.

— Позже.

— Нет, сейчас!

— У нас нет времени.

За кладбищенской оградой уже слышались новые шаги. Приказы. Лязг металла. Это было подкрепление.

Незнакомец выдохнул, словно принял решение.

— Послушай меня очень внимательно, Иара.

Я замерла. Я не называла ему своего имени.

— Если они заберут тебя, — продолжил он, — к утру ты умрёшь.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что?..

Он подошёл ещё ближе.

— Если останешься здесь — умрёшь. Если побежишь от меня — тебя догонят, и ты всё равно умрёшь. У тебя есть время только на один правильный выбор.

— Почему? — выдохнула я.

Его взгляд стал почти невыносимым.

— Потому что ты не та, кем себя считала.

Нет.

Я была именно той, кем себя считала.

Учительницей.

Женщиной из трущоб Васильевского острова.

Человеком, у которого слишком мало денег, слишком много тревоги и слишком мало сил для красивых тайн.

Моей жизнью были дети с чернильными пальцами, холодная школа, хриплое дыхание Миры за тонкой стеной, очередь за водой и постоянный счёт в уме: хватит ли на уголь, на хлеб, на свечи.

Я не хотела никакой иной жизни.

— Не смейте, — сказала я тихо. — Не смейте говорить со мной так, будто знаете меня.

Он выдержал паузу и ответил ещё тише:

— Я знаю достаточно.

Сзади уже бежали новые люди. Я слышала шаги по плитам, команды, быстрое дыхание.

Старший рявкнул:

— Брать обоих, живыми!

Незнакомец не обернулся. Только вытянул руку в сторону, и в его ладони я увидела узкий тёмный клинок — будто он не достал его, а собрал из тени и света.

У меня перехватило дыхание.

Он поднял его — и воздух перед нами пошёл ещё более широкой трещиной.

Не красивой. Не сказочной. Чёрной.

Как будто саму ночь вспороли одним точным движением. За разрезом была не просто темнота, а что-то иное — глубина, ледяной холод, беззвучие, от которого внутри поднимался только ужас.

Я отступила.

— Нет.

Он схватил меня за запястье.

Ладонь у него была горячей. От этого прикосновения знак на моей груди вспыхнул так ярко, что я вскрикнула. На один безумный миг мне показалось, что я вижу его иначе: не просто мужчину, а древнюю тень, умеющую рассекать миры и нести через века чужую волю.

Видение исчезло сразу.

— Отпусти! — выдохнула я, дёрнувшись.

Он не отпустил.

— Ты спросила, кто ты.

Они были уже совсем рядом.

Он притянул меня ближе, почти вплотную, и от этой близости у меня сбилось дыхание.

— Слушай, — сказал он.

Я смотрела на него снизу вверх и впервые по-настоящему испугалась не смерти. Ответа.

Он склонился чуть ближе, и его голос прозвучал почти у самого моего виска:

— Ты дочь бога, Иара.

Мир замер. Не образно. А на самом деле.

Воздух пропал. Звук пропал. Даже собственное тело я перестала ощущать на одно бесконечное мгновение.

Дочь бога.

Я хотела рассмеяться ему в лицо. Или сказать, что он безумен.

Но за моей спиной светились древние статуи.

На моей груди горел знак, которого никогда прежде не было.

А воздух перед нами был разрезан, как ткань.

И где-то глубоко внутри — там, где только что распахнулась невозможная дверь, — тот самый древний голос снова произнёс:

— Дочь моя.

У меня подогнулись колени.

Незнакомец удержал меня.

— Нет, — прошептала я. — Это неправда.

— Правда. Ты можешь продолжить свой спор потом, — сказал он. — Но сейчас ты пойдёшь со мной.

Они уже почти достигли круга.

Я обернулась в последний раз — и увидела, как треснувшее лицо мужской статуи будто на миг становится живым. Свет внутри каменной трещины вспыхнул, как взгляд.

Вот тогда мне стало страшно по-настоящему.

Не того, что я умру. Того, что он не солгал.

Незнакомец рванул меня к чёрному разрезу. Ночь раскрылась. И проглотила нас.

Глава 2. На пороге Межсветья

Меня выбросило из ночи так, будто сама тьма сначала проглотила меня, а потом передумала и выплюнула обратно.

Я тяжело рухнула на каменный пол, ударилась коленями и на секунду совсем потеряла воздух. В ушах стоял гул, перед глазами всё плыло, словно мир ещё не решил, принимать меня или нет.

Первое, что я почувствовала, — холод.

Не петербургский, сырой, что ползёт от воды и въедается в пальцы. Этот был другим — тихим, глубоким. Он пробирал до костей сразу.

Я рывком села и оглянулась.

Чёрной трещины за спиной уже не было. Никакого разреза в воздухе, никакого кладбища. Вокруг тянулось пространство, от вида которого у меня снова перехватило дыхание.

Это был не подвал и не зал. Передо мной уходила вперёд широкая каменная галерея.

Её высокие арки тонули в мягком полумраке. Откуда-то сверху и сбоку сочился тёплый свет. По стенам тянулись старые орнаменты — местами стёртые, местами уцелевшие. В трещинах камня росли тонкие бледные цветы, похожие на лилии с почти прозрачными лепестками. Где-то выше, под сводами, что-то шелестело, будто невидимые крылья птиц. Вдалеке тихо журчала вода.

И во всём проступали следы былого величия.

Разбитая мозаика под ногами. Фрагмент золочённой лепнины. Каменные скамьи с резными спинками, потемневшие от времени. Это место будто давно умирало, но всё ещё не могло забыть, чем было прежде.

Я с трудом выдохнула и тут же схватилась за грудь. Знак под одеждой всё ещё горел.

Не так ослепительно, как на кладбище, но достаточно ярко, чтобы золотые линии проступали сквозь ткань платья и пальто. У меня дрожали руки, меня всё ещё трясло. Я дышала слишком быстро и никак не могла надышаться.

А в голове крутилась только одна фраза: «Ты дочь бога, Иара».

Нет. Этого не могло быть. Так не бывает. Так бывает только в старых легендах. Но не в жизни. Тем более не в моей.

Я подняла глаза. Незнакомец стоял в нескольких шагах от меня. Тот самый мужчина с кладбища. Тёмные черты лица. Светлые глаза.

Он смотрел на меня так, будто ждал, когда я снова начну дышать ровнее.

Как только я его увидела, от страха сразу попыталась вскочить на ноги. Но мир снова будто качнулся и помешал мне это сделать. Незнакомец двинулся ко мне.

— Не подходи, — сорвалось у меня.

Он остановился.

— Где я?

— В Межсветье, — сказал он.

Слово отозвалось странно — будто у него был привкус старины.

— Что это вообще значит?

— Пространство между мирами. Между вашим и другими, что находятся глубже. Переход.

Я уставилась на него.

Очень хотелось сказать, что это ничего не объясняет. Но вдруг стало ясно: он не пытается быть загадочным. Он действительно говорит так, будто это самый обычный ответ на свете.

Я медленно поднялась. На этот раз осторожнее. Колени дрожали, ладони всё ещё ныли от падения. Знак на груди пульсировал так, будто под кожей билось второе сердце.

— Верни меня домой, — сказала я.

— Нет.

Он ответил спокойно, без грубости.

— Ты не понимаешь. Там тётя Мира. Она одна, ей плохо. Я должна вернуться.

— Если вернёшься сейчас, умрёшь.

Это звучало страшно. Мне хотелось разрыдаться, но то ли адреналин, то ли растерянность внутри меня не давали показать эту слабость.

— Не тебе решать, что мне делать, — я коротко буркнула в его сторону.

— Сейчас — мне.

Я шагнула к нему. Наверное, неосмотрительно, но мысль о Мире заставила меня вести себя смелее, чем следовало бы.

— Кто ты вообще такой и зачем я здесь?

— Позже. Сейчас ты всё равно не поймёшь.

— Не пойму? — злость поднялась почти с облегчением: живая, горячая, понятная после всего ужаса этой ночи. — Ты всегда разговариваешь так, будто все вокруг глупее тебя?

— Почти всегда.

И вот тут мне действительно захотелось его ударить.

Я вскинула руку — не особо рассчитывая на успех, скорее от бессилия, — но он перехватил моё запястье так быстро, что я даже не поняла, когда он оказался рядом.

Кожа у него была горячей.

От его прикосновения золотой знак на моей груди вспыхнул снова. Жар ударил вверх по шее, в подбородок, в губы. Я резко втянула воздух. Не от боли. Хуже. От чего-то слишком странного. И сразу вырвала руку.

— Не трогай меня.

Он отступил на шаг.

— Тогда перестань бросаться на меня.

— Ты сейчас серьёзно? Тебе кажется это нормальным?

Вместо ответа он чуть повернул голову, будто прислушивался.

Только теперь я поняла, что пространство вокруг нас живёт.

Под одной из арок промелькнуло маленькое существо размером с кошку — белёсое, длинноногое, с хвостом, как у лисы. Оно остановилось, блеснуло тёмными глазами и тут же исчезло в углу, в небольших зарослях тех самых бледных цветов. Чуть выше, между колонн, пролетела стайка полупрозрачных птиц, оставив за собой слабое золотистое мерцание. А справа, за мраморной чашей, тихо прошуршали листья.

Это было невероятно красиво.

— Это и вправду не подземелье, — сказала я уже тише, понимая, что в Петербурге такого не увидеть. Это было похоже на сон, на сказку или на детскую фантазию.

— Нет.

— Тогда что это? Слово Межсветье ни о чём мне не говорит.

Он посмотрел вокруг.

— Один из внешних садов старого мира. Переходный двор. Здесь останавливались те, кто приходил из вашего мира к богам в другие миры.

Я резко вскинула на него взгляд.

— Люди сюда приходили?

— Раньше — да.

— И что здесь происходило?

— Ничего особенного. Это место было создано для ожидания. Здесь ждали встречи с богами, когда те находились не в вашем мире. А боги сами решали, кого и зачем сюда звать.

Я ещё раз оглядела всё вокруг и вдруг ясно поняла: это место когда-то было устроено не для людей, а для богов. Чтобы даже их ожидание выглядело роскошно.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим, я поверю, что всё это не бред. Допустим, я действительно... дочь бога. Тогда почему именно сейчас? Почему на кладбище?

На этот раз он ответил сразу.

— Потому что Смоленское кладбище стоит на старом узле. Когда-то там было одно из мест соприкосновения миров. Статуи, плиты, сама земля на этом месте хранят остатки этой силы. Твоя кровь откликнулась на неё и тогда стало понятно, что это ты. Мы искали тебя давно.

«Мы искали тебя давно». Меня передёрнуло.

Я открыла рот, чтобы задать ещё вопросы, но в этот момент передо мной всё опять дрогнуло.

Нет. Даже не пространство. Я сама.

Перед глазами поплыло. В висках ударило болью. Золотой знак вспыхнул ещё раз, и по воздуху будто пробежала ответная волна.

Я схватилась за край мраморной чаши, но руки дрогнули. Меня буквально согнуло пополам.