По следам карандашных заметок

— Так как вас зовут?

Пауза.

Она чуть отвела взгляд.

— Не скажу.

— Почему?

— Засмеетесь.

Галина покачала головой.

— Я не смеюсь.

— Все смеются, – тихо ответила домовиха, и замолчала.

— Заплатка.

Галина несколько секунд молчала, обдумывая услышанное. Странное имя. Но оно удивило её куда меньше, чем всё остальное, произошедшее за последние полчаса.

— Красивое имя, — наконец сказала она.

Домовиха недоверчиво посмотрела на неё.

— Правда?

— Правда.

Та явно не поверила, но спорить не стала. За дверью снова тихонько поскреблись. Домовиха невольно вздрогнула, но на этот раз даже не обернулась. Она подошла к журнальному столику и, привычно ухватившись за край, легко забралась на него. Осторожно разгладила ладонью смятый уголок лежавшей рядом салфетки и только потом перевела взгляд на раскрытую книгу.

Галина уже собиралась что-то сказать, но взгляд сам собой упал на старую книгу. Она так и лежала раскрытой.На той самой странице.

Или...

Галина вдруг поняла, что совершенно не помнит, закрывала книгу или нет. Взгляд задержался на широком поле страницы. Показалось?

Нет.

Прямо у неё на глазах на бумаге медленно проступило слово — будто кто-то выводил его простым чёрным карандашом.

Наконец-то.

Галина замерла.

Она моргнула.

Чуть ниже появилась ещё одна строчка.

Свершилось.

Ещё одна.

Ключ найден.

— Заплатка...

Домовиха не ответила.

Она неотрывно смотрела на книгу.

Потом очень медленно перевела взгляд на Галину.

— Ты... тоже это видишь?

Глава 4

— Вижу.

Галина не сразу узнала собственный голос. Слишком спокойно он прозвучал для человека, который только что наблюдал, как на старой странице сами собой появились три карандашные строчки.

Заплатка по-прежнему стояла неподвижно. А вот Галина наконец отмерла. Она придвинула книгу ближе и наклонилась над страницей.

Наконец-то. Свершилось. Ключ найден.

Три короткие фразы. Никаких объяснений, что именно свершилось, какой ключ нашёлся и почему тот, кто оставил запись, решил сообщить об этом именно сейчас. Если вообще можно было сказать, что её кто-то оставил.

Эта мысль Галине не понравилась. Она провела пальцем рядом с записью, не касаясь букв. Карандаш выглядел свежим — серым, чуть неровным, словно человек писал второпях. Но ещё минуту назад здесь ничего не было.

И это Галина знала совершенно точно. Она всё-таки коснулась пальцем первой появившейся фразы. Палец остался чистым. Галина нахмурилась и повторила движение сильнее. Ни графитовой пыли, ни размазанной линии.

Обычный карандаш так себя не вёл. Впрочем, обычный карандаш и не писал сам по себе.

Галина перевернула страницу. Здесь всё было по-старому: печатный текст, потемневшие от времени поля, несколько карандашных пометок тем же быстрым почерком, который она уже успела заметить раньше. Ни одной новой строчки.

Она вернулась назад.

Три фразы остались на месте. Закрыла книгу, досчитала до пяти и снова открыла. Ничего не изменилось.

За окном привычно шумел город. Где-то во дворе хлопнула дверь машины, сверху коротко загудела вода в трубах. В кухне тихо работал холодильник. Все было до обидного обыкновенным, и от этого раскрытая на столе книга казалась еще более неуместной.

Галина поискала глазами ластик. Когда-то он точно лежал в керамической кружке вместе с ручками, карандашами и ножницами. Нашёлся на самом дне.

Заплатка проследила за её рукой.

— Что ты делаешь?

— Проверяю.

Этим словом Галина за последние несколько минут пользовалась уже не первый раз, но другого, более подходящего, всё равно не находилось.

Она осторожно коснулась ластиком крайнего слова. Сначала почти без нажима затем сильнее. На стол посыпались мелкие белые катышки. Бумага под пальцами стала чуть теплее от трения. Карандашная строка даже не посветлела.

Галина нахмурилась. Вот это ей уже не нравилось. Не потому, что было страшно. Страх пока вообще не успел определиться, нужен он здесь или нет. Просто нарушалось одно из простейших правил мира: карандаш можно стереть.

Если нельзя — значит, перед ней либо не карандаш, либо не совсем обычная бумага. Она ещё раз провела ластиком по строчке и наконец отложила его.

— Она тебя не слушается, — тихо сказала Заплатка.

Галина повернула голову.

— Кто?

Домовиха кивнула на стол.

— Книга.

Слово прозвучало настолько буднично, что смысл дошёл не сразу. Галина посмотрела на старый переплёт. До сегодняшнего вечера книга оставалась предметом. Странным, непонятным, явно не таким простым, каким показалась в ДК имени Крупской, но все-таки предметом.

А Заплатка только что сказала о ней так, будто та могла захотеть, отказаться, упрямиться.

— Почему ты решила, что она должна меня слушаться?

Заплатка пожала плечами.

— Не должна. Поэтому и не слушается.

Ответ был совершенно в её духе. Галина смахнула крошки ластика в ладонь и выбросила их в мусорную корзину. Спорить с подобной логикой было бессмысленно.

Однако появилась другая мысль.

— Ты её раньше видела?

Заплатка заметно насторожилась.

— Нет.

— Уверена?

Домовиха возмущенно выпрямилась.

— Если бы видела, сказала бы.

Это тоже было похоже на правду. Скрытностью Заплатка пока не отличалась. Скорее наоборот: за короткое время знакомства Галина уже успела заподозрить, что главным достоинством домовых дверей во все времена была возможность иногда закрываться перед слишком разговорчивыми соседями.

Она снова посмотрела на книгу.

— Тогда почему ты с самого начала её сторонишься?

Заплатка не ответила.

Из кухни донёсся лёгкий стук миски, а через несколько секунд в дверях появился Марс. Он остановился, увидел Заплатку и мгновенно подобрался. Хвост дернулся один раз. Домовиха заметила его тоже и без лишних слов отступила ближе к книге.

— Даже не думай, — сказала Галина коту.

Марс, разумеется, сделал вид, что вообще ни о чём не думал. Но взгляд с Заплатки не отвёл.

— Я не сторонилась, — наконец сказала Заплатка.

Галина посмотрела на неё.

Заплатка вздохнула.

— Хорошо. Сторонилась.

Дальше пришлось ждать. Галина умела ждать. За годы работы с людьми она давно выяснила: если человеку — или, как оказалось, не только человеку — дать несколько лишних секунд тишины, он нередко расскажет больше, чем после десятка вопросов.

Так вышло и сейчас. Заплатка подошла к краю стола, но книгу не тронула. Она объясняла неловко, перескакивая с одного на другое, и Галина не перебивала.

Саму книгу Домовиха прежде не видела. Но с того самого дня, когда Галина принесла её домой, в квартире что-то изменилось. Не похолодало, не зашумело, не стало темнее. Никаких удобных признаков, которые можно было бы измерить или хотя бы описать нормальными словами.

Просто появилось ожидание.

Заплатка долго подбирала сравнение и наконец сказала:

— Будто ждёшь кого-то, а он всё не идёт.

Галина поняла. Сначала занимаешься своими делами. Потом начинаешь различать шаги на лестничной площадке. Потом каждый шум лифта заставляет прислушаться.

А человек всё не приходит.

— И книга все это время кого-то ждала?

— Мне так казалось.

— Кого?

Заплатка покачала головой. Вот этого она не знала. И Галина почему-то поверила именно этому незнанию больше, чем поверила бы длинному объяснению о древних книгах и тайнах тонкого мира.

Домовиха не была проводником с готовыми ответами. Она просто чувствовала больше. Временами, не всегда. Возможно, в этом было даже удобство.

Галина откинулась на спинку стула и потянулась за чашкой. Чай уже давно остыл. Конечно, стоило в квартире завестись говорящей — или пока только пишущей — книгой, как обычные бытовые неудобства никуда не исчезли.

Она сделала глоток и поморщилась. В этот момент на странице что-то изменилось. Галина сначала решила, что виноват свет от лампы.

На нижнем поле появилась тонкая серая чёрточка. Заплатка заметила движение почти одновременно и отступила на полшага. Галина ничего не сказала. В этот раз ей хотелось увидеть весь процесс.

Серая линия удлинилась. Рядом появилась еще одна. Потом короткий штрих.

Это были цифры.

47.

И точка.

На этом всё прекратилось. Обе еще немного подождали, но страница больше не менялась.

Галина первой нарушила тишину:

— Сорок семь.

Заплатка осторожно приблизилась.

— Я вижу.

Это могло быть что угодно: год, возраст,номер дома, квартиры. Вариантов было много. Но книга лежала перед ними, а потому самое простое объяснение напрашивалось само. Галина начала перелистывать страницы.

Она не торопилась. Не потому, что боялась найти что-то ещё. Скорее наоборот — торопливость сейчас раздражала бы её сильнее любой мистики.

Страница сорок семь ничем особенным не выделялась.

Печатный текст. Потемневший край. След старого сгиба возле верхнего угла. Галина уже решила, что гипотеза оказалась слишком простой, когда заметила едва различимые серые штрихи у самого переплета.

Она придвинула лампу ближе. Вот это было уже другое. Не те аккуратные строки, которые появились сегодня. Старый карандаш.

Живой человеческий почерк — быстрый, немного тесный, с привычными сокращениями. Человек явно писал для себя и не предполагал, что через сто с лишним лет чужая женщина будет разбирать его буквы под настольной лампой.

Галина осторожно раздвинула страницы. Запись уместилась всего в несколько строк:

Дворцовая наб., д. 16.Парадная лестница.Рисунок В. К. Взял на три дня.Вернуть.

Ниже стояла дата - 1914 год.

И всё. Без объяснений, без эффектного «ищи там, где…». Просто напоминание человека, который когда-то взял у кого-то рисунок и собирался вернуть через три дня.

Галина перечитала запись. Вот это ей нравилось куда больше. Не в смысле происходящего вообще — с этим еще предстояло разбираться. Но почерк человека, жившего больше века назад, был понятнее загадок, которые появлялись сами собой.

Кто-то был на Дворцовой набережной. Кто-то видел парадную лестницу. И этот кто-то взял рисунок у человека с инициалами В. К., и не вычеркнул слово «вернуть».

Галина привыкла к заметкам именно такого рода. Позвонить, проверить, забрать, не забыть. Только её собственные напоминания жили в телефоне и редко переживали неделю.

Это пролежало больше ста лет. Она уже хотела ещё раз внимательно рассмотреть почерк, когда заметила, что Заплатка изменилась.

Домовиха больше не держалась на расстоянии. Она подошла почти вплотную к книге и смотрела не на дату, не на инициалы и даже не на слово «вернуть».

На адрес.

— Что? — спросила Галина.

Заплатка не ответила.

Её обычная подвижность куда-то исчезла. Даже руки она больше не теребила.

Галина подождала.

— Шестнадцатый, — наконец произнесла Заплатка.

Не спросила. Она как будто вспомнила этот адрес дома.

Галина снова посмотрела на первую строку.

— Ты знаешь этот дом?

Глава 5

— Я знала ту, которая там жила.

Это уже меняло дело. Не настолько, чтобы Галина перестала замечать прочие детали, но достаточно, чтобы отложить вопрос об инициалах.

Заплатка назвала имя не сразу.

Кромка.

Галина машинально отметила про себя, что у домових, похоже, существовала какая-то своя система имён. Заплатка. Кромка. Если дальше обнаружатся Бахрома и Штопка, удивляться она уже не станет.

Кромка была старой знакомой Заплатки. Не близкой подругой в человеческом смысле — Домовиха вообще несколько путалась, когда пыталась объяснить степень их отношений. Они виделись время от времени, иногда навещали друг друга, иногда подолгу не встречались.

Кромка жила в доме на Дворцовой, и очень им гордилась. Заплатка вспоминала об этом почти с раздражением. Кромка могла без конца рассказывать про лестницу, высокие комнаты, двери, которые каждый хозяин пытался переделать на свой вкус, и про то, что настоящий дом всё равно всегда помнит, каким был раньше.

— Она говорила, что люди меняются чаще обоев, — вспомнила Заплатка.

Галина улыбнулась. Фраза ей понравилась.

— Разумная девушка.

— Домовиха.

— Тем более.

Но дальше история становилась менее забавной. После войны Кромка изменилась. Галина не сразу поняла, о какой именно войне идет речь. Для Заплатки человеческая привычка раскладывать прошлое по датам вообще имела мало смысла. Она помнила не годы, а события: ту зиму, когда долго не было еды; время, когда окна стояли пустыми; лето, когда снова начали чинить крыши.

Постепенно картина всё же сложилась. После блокады и окончания войны Кромка ещё появлялась. Сначала как раньше, потом стала появляться реже. Она жаловалась на дом.Не на людей, не на ремонт, не на шум.Именно на дом.

Галина слушала, не перебивая. Здесь вопросы только мешали. Кромка говорила, что узнаёт комнаты. Узнаёт стены. Узнаёт свою лестницу. А дом — нет.

В первый раз Заплатка решила, что та просто сердится на очередную перестройку. Домовые, судя по всему, вообще плохо относились к ремонту, особенно если их мнение заранее не спрашивали.Но Кромка повторяла одно и то же - снаружи её дома больше нет. А потом перестала приходить совсем.

Заплатка однажды попыталась добраться до неё — и не нашла. Не нашла дом. Это прозвучало настолько нелепо, что Галина чуть было не переспросила. Но удержалась.

Для человека дом — стены, адрес, запись на карте. Для Заплатки, очевидно, нет. Стены могли остаться, а дом исчезнуть. И именно рядом с адресом на пожелтевшей странице неизвестный человек больше ста лет назад написал:

Парадная лестница.

Галина снова посмотрела на запись. Совпадение всё ещё оставалось возможным. Ей нравилась эта версия. Совпадения недооценивали исключительно потому, что они плохо смотрелись в красивых историях. В жизни же они встречались постоянно. Но проверять их всё равно следовало.

Галина взяла телефон и открыла в нем приложение с картой Петербурга. Поиск занял меньше минуты.Дворцовая набережная, дом 16.

Такого не было. Карты показывали дом номер 12-16.

Она медленно перечитала адрес. Заплатка подошла ближе. Галина открыла фотографию здания.

Длинный фасад. Ровный строй окон. Ничего похожего на отдельный дом номер шестнадцать с первого взгляда действительно не обнаруживалось.

Заплатка долго смотрела на экран. Её лицо постепенно становилось растерянным.

— Это он? Адрес тот.

— Нет.

— Что «нет»?

— Это не её дом.

Галина повернула телефон к себе. Она не собиралась спорить. Пока ей самой было совершенно непонятно, на что именно она смотрит.

Отдельного шестнадцатого номера на фотографии словно действительно не существовало. И вот это уже можно было проверить. Не магией не ощущениями Домовихи.

А нормальным, привычным способом. Найти старые планы. Посмотреть фотографии. Почитать историю здания, сравнить. менно от этой мысли Галина неожиданно успокоилась.

С книгой, которая сама дописывает страницы, она пока ничего сделать не могла. С историей петербургского дома — могла. Она вернулась к старой записи.

1914 год.

Рисунок В. К. Взял на три дня. Вернуть.

Вот только теперь появились две разные загадки. Первая - была человеческой. Кто такой В. К.? Что это за рисунок? Почему человек, писавший заметки, так и не вернул его?

Вторая - принадлежала Заплатке. Что произошло с Кромкой после того, как её дом словно исчез, хотя продолжал стоять на Дворцовой набережной?

Галина не любила делать выводы раньше времени. И поэтому не стала соединять эти две истории только потому, что они встретились на одной странице.

Пока общего между ними был лишь адрес, и лестница. Этого было мало для выводов, но для начала — вполне достаточно.

Она закрыла книгу, подождала пару секунд и снова открыла страницу сорок семь.

Старая запись осталась. Галина почему-то ожидала именно этого.

Заплатка стояла рядом и смотрела на адрес.Будто спустя много лет наконец увидела имя человека, которого давно считала пропавшим.

— Ты думаешь, Кромка там? — спросила она.

Галина посмотрела на неё. Можно было обнадежить и сказать «возможно», или придумать ещё десяток правильных и совершенно бесполезных фраз. Она не стала.

— Я думаю, сначала надо выяснить, что случилось с домом.

Заплатка немного помолчала и кивнула.

Галина ещё раз провела пальцем по полю рядом со старой записью. Чужой карандаш. Чужое обещание. Три дня, растянувшиеся больше чем на век.

Утром у неё была просто старая книга, случайно купленная среди других книг. Теперь появился адрес, некто с инициалами В. К., рисунок, который не вернули. И домовиха, однажды потерявшая собственный дом. Для одного вечера более чем достаточно.

— Ну что, Заплатка, — сказала Галина, закрывая книгу. — Завтра посмотрим, куда делся шестнадцатый дом.

И только после этих слов она заметила, что впервые сказала «мы» про себя и Домовиху совершенно естественно.