Ниже уровня глаз

Ольга Махтей

Ниже уровня глаз

Пролог. Одиночество свинца

Металлу неведомы сомнения. Вороненая сталь и светлое дерево пребывают в полном покое, пока их не коснется чужая воля. Спортивный малокалиберный пистолет Walther GSP — это не инструмент угрозы, а механизм строгой, выверенной точности. Его магазин вынесен вперед, смещая центр тяжести так, чтобы гасить малейшие колебания. Каждая фрезерованная грань, каждая скрытая внутри пружина созданы с единственной целью — обеспечить точный повтор одного и того же процесса.

Когда ладонь обхватывает изогнутую анатомическую рукоять, оружие становится продолжением руки. Ствол выравнивается по линии цели. Медленное, незаметное движение пальца тянет спусковой крючок. В этом давлении нет места спешке, раздражению или гневу. Усилие рассчитано до грамма.

Внутри закрытого пространства механизма освобождается сжатая энергия. Стальной боек с силой бьет по латунной гильзе. Вспыхивает искра, мгновенно воспламеняя порох. Резкое расширение газов создает колоссальное давление, которому необходим выход. Мягкий свинец срывается с места и врезается во внутренние нарезы ствола. Они закручивают пулю, придавая ей вращение, необходимое для стабильности в полете.

Покинув дульный срез, пуля становится одинокой. Она больше не принадлежит механизму и не подчиняется тому, кто нажал на спуск. С этой миллисекунды её путь определяют только законы баллистики: тяготение, непрерывно тянущее металл к земле, и плотность воздуха, пытающегося замедлить полет.

Свинцу безразлично, что находится в конце рассчитанной траектории — бумажная мишень с черным кругом, деревянный щит или живая ткань. Пуля просто летит вперед, повинуясь геометрии и массе. В этом слепом движении заключена холодная правильность, полностью лишенная сочувствия, вины или сожаления.

Часть

I

. Архитектура тишины

Глава 1. Рельсы привычки

Затяжной дождь не нарушил ритма мегаполиса. Начавшись еще в полдень, он смыл пыль с тротуаров, превратив свет фар в маслянистые полосы на асфальте. На набережной было оживленно: сквозь плотный туман, зависший над рекой, пробивались гудки проезжающих такси, а спешащие прохожие плотнее кутались в свои непромокаемые плащи.

Виктор приближался к зданию галереи неторопливым шагом. Левое бедро немного ныло — старое напоминание об одной неудачной зиме, — но это была лишь привычная помеха, которую он давно перестал замечать.

Ему нравилась такая погода — дождь делал лица неразличимыми под широкими козырьками зонтов, отводя лишние взгляды.

У парадного входа в галерею толпились приглашенные гости. Улыбки, объятия, короткие фразы, звучащие, как обмен паролями. На ступенях замерла охрана: двое мужчин в темных костюмах с лицами, одинаковыми и непроницаемыми, как у манекенов. Они пропускали людей по спискам, сохраняя вежливую дистанцию, но Виктор заметил, как пальцы одного из них то и дело касаются скрытого в ухе наушника.

Он остановился в стороне, делая вид, будто просто смахивает дождевые капли с рукава. На самом деле он смотрел на вход как на схему: скорость потока, паузы, где образуются пробки, где гости нервничают и ускоряются. В таких местах рождаются ошибки — и у людей, и у систем.

Дождавшись своей очереди у ограждения, он негромко поздоровался, позволяя охраннику быстро и цепко скользнуть взглядом по лицу, рукам и линии плеч. Это был знакомый, ожидаемый досмотр, нацеленный на выявление малейших отклонений от нормы, но привлекать к себе лишнее внимание сегодня в его планы совершенно не входило.

Зал «Модерн» едва вмещал приглашенных, и от обилия гостей внутри уже становилось душно. Пространство заполнял несмолкающий гул светского приема, в котором смешивались сотни приглушенных голосов, звон льда в стеклянных стаканах и шелест дорогой обуви по гладкому полу. Воздух пропитался ароматами терпкого табака и изысканных закусок, а любой случайный резкий звук, вроде неосторожно поставленного официантом подноса, мгновенно поглощался этой плотной атмосферой.

Артур Стерлинг находился в самом центре зала, окруженный внимательным кольцом своих собеседников. Мужчина пребывал в превосходном настроении, увлеченно рассказывал длинную историю и периодически делал небольшие глотки из бутылки с минеральной водой, которую заботливо держал наготове его личный помощник.

Сильная аллергия на арахис заставляла миллионера соблюдать предельную осторожность. Этот недуг диктовал все его привычки — именно поэтому он пил воду только из рук своего человека, полностью игнорируя барменов и официантов. Телохранители, неприметно контролирующие каждый метр вокруг, служили лишь дополнением к этой глухой обороне, ограждая хозяина от любых случайных контактов.

Глядя на эту оживленную фигуру, Виктор размышлял не о самом человеке, а о жестких схемах его поведения. Если люди регулярно совершают ошибки, то укоренившиеся привычки работают безотказно, прокладывая надежные, неизменные рельсы, по которым цель рано или поздно сама прибудет в нужную точку без малейшего постороннего вмешательства.

Заняв место у барной стойки и заказав порцию джин-тоника, Виктор обернулся, чтобы еще раз оценить расстановку сил в зале. Его отлично сшитый костюм, спокойствие и уверенность идеально вписывались в антураж выставки, делая его неотличимым от состоятельных коллекционеров.

Он терпеливо ждал. В душном помещении ледяная бутылка в руках помощника быстро покрывалась обильным конденсатом. Наконец, мужчина из свиты Стерлинга с легким раздражением посмотрел на свою влажную ладонь, отделился от толпы и направился к бару за чистой салфеткой.

Это был сигнал.

Виктор опустил телефон на прохладный камень столешницы. Вместе с ним на поверхность легла и принесенная стопка бумажных салфеток. Этот жест затерялся в окружающей суете, а сама бумага визуально ничем не отличалась от обычного ресторанного инвентаря. По ту сторону стойки, в рабочей зоне бармена, лежала точно такая же стопка, а вплотную к ней стоял стеклянный графин с густым сиропом для коктейлей.

В царящей у бара тесноте кто-то из протискивающихся мимо гостей неосторожно задел плечо Виктора. Не став сопротивляться чужому давлению, он позволил телу качнуться вперед. Его рука скользнула по камню, и тыльная сторона ладони мягко толкнула стекло графина. Емкость накренилась, и липкая жидкость перелилась через край, испортив верхний слой подготовленных барменом салфеток.

— Моя вина, простите, — негромко произнес Виктор, отступая от растекающегося пятна.

Бармен ответил понимающим кивком, с досадой отодвинул испорченную стопку в сторону, к грязным бокалам, и машинально придвинул на её место новую. Именно ту, которую Виктор небрежно оставил на краю стойки.

Но выстроенная схема едва не рухнула: у стойки внезапно появился запыхавшийся молодой официант и торопливо потянулся к новой стопке. Спокойствие Виктора на долю секунды сменилось острой вспышкой раздражения от того, что вся многодневная подготовка могла сорваться из-за одного суетливого человека, оказавшегося не в том месте.

Он мягко перехватил движение парня, услужливо протягивая ему нижний, нетронутый лист из отставленной в сторону стопки. Официант принял помощь, коротко поблагодарил и тут же растворился в людском потоке, возвращая происходящему прежнюю предсказуемость. Путь к бару снова был свободен.

Допив остатки джин-тоника, Виктор расплатился и направился к выходу, оставляя шумный зал за спиной. Механизм уже был приведен в действие.

В тесноте гардероба гости неловко разбирали влажные пальто, путаясь в ткани и стараясь замаскировать нарастающее раздражение обычным светским оживлением. Забрав свое пальто, Виктор набросил его на плечи и на несколько мгновений замер перед большим зеркалом, чтобы произвести последнюю проверку.

В отражении четко просматривалась стойка бара. Подошедший помощник миллионера привычным жестом стянул верхнюю салфетку из новой пачки, чтобы протереть мокрое стекло бутылки. Этим простым действием он перенес на горлышко невидимый химический концентрат, не оставляющий после себя ни вкуса, ни запаха.

Общий ритм мероприятия оставался неизменным, подтверждая точность проделанной работы. Виктор отвернулся от зеркала и вышел.

Оказавшись на улице, он с наслаждением вдохнул прохладный воздух, в котором смешались ароматы мокрого камня и прелой листвы, и зашагал к стоянке.

Дождь к этому времени окончательно стих. Вокруг продолжалась обычная вечерняя суета: хлопали дверцы подъезжающих автомобилей, доносились обрывки смеха, а вдалеке монотонно завывала полицейская сирена. Сев за руль своего седана, он плавно вырулил на проспект, сливаясь с непрерывным транспортным потоком.

Высотные апартаменты на тридцать четвертом этаже встретили своего хозяина уютным теплом и полной изоляцией от внешнего шума. Сквозь широкие панорамные окна раскинувшийся внизу мегаполис казался крошечным, упорядоченным макетом, расчерченным линиями уличных фонарей.

Аккуратно повесив пиджак в темный шкаф гардеробной, он прошел в зону кухни, всё еще ощущая тупое, но вполне терпимое нытье в уставшем бедре.

Глухой стук кубиков льда о дно тяжелого стакана сменился сухим щелчком гильотинки для сигар. Ровное, мягкое пламя зажигалки осветило его лицо, и лишь после первой глубокой затяжки он смог окончательно сбросить напряжение прошедшего вечера.

Устроившись в большом удобном кресле у самого стекла, Виктор задумчиво разглядывал россыпь ночных огней, размышляя о том, насколько легко люди убеждают себя в собственной неуязвимости, отгораживаясь от мира охранниками и красивыми, но пустыми словами.

Оставленный на журнальном столике телефон внезапно ожил, беззвучно транслируя на экран срочные новостные сводки о трагическом инциденте в галерее «Модерн». Механизм сработал безотказно, цель была устранена, а финансовая часть контракта уже нашла свое подтверждение на скрытых счетах.

Это был объективно удачный вечер, наполненный вкусом дорогого виски и тем пьянящим чувством безграничного контроля, которое приносила ему его профессия.

Однако где-то на самом краю сознания продолжало слабо пульсировать легкое недовольство. Оно не имело ничего общего со страхом или тревогой, это было лишь раздражение перфекциониста от того, что слепая случайность в лице неуклюжего официанта подобралась сегодня недопустимо близко к его продуманному сценарию.

Виктор медленно выдохнул, позволив этой досадной мысли просто раствориться в воздухе вместе с густым сизым дымом сигары.

Глава 2.

Дисциплина ритма

Он проснулся за две минуты до того, как солнце коснулось шпиля соседнего небоскреба. Ему не нужны были будильники: внутренний хронометр, настроенный годами жесткой дисциплины, работал точнее любой электроники. Виктор лежал неподвижно, глядя в потолок, и слушал, как квартира просыпается вместе с ним — где-то в недрах стен тихо щелкнуло реле климат-контроля, меняя ночной режим на утренний.

Он откинул одеяло и сел. Левое бедро отозвалось привычной, тупой болью — словно внутри сустава кто-то медленно проворачивал ржавый винт. Виктор даже не поморщился. Он принимал эту боль как данность, как старого, ворчливого попутчика, с которым приходится делить купе.

Квартира была его личным пространством тишины и покоя. Три просторные комнаты: спальня, где не было ничего лишнего, огромная гостиная с библиотекой и кухня, объединенная с зоной отдыха. Но первым делом он направился в третью комнату — свой личный спортзал.

Воздух здесь был пропитан запахом резины и железа. Никаких экранов с новостями, никаких модных беговых дорожек с выходом в интернет. Только силовая рама, ряд гантелей, скамья и боксерский мешок из толстой, потертой кожи.

Виктор подошел к аудиосистеме и выбрал трек. Рахманинов. Прелюдия соль-минор. Ему нужен был этот жесткий, маршевый ритм, который дисциплинирует ум.

Первые аккорды фортепиано зазвучали в комнате одновременно с первым подходом к штанге. Холодный гриф лег в ладони. Виктор работал медленно, концентрируясь на негативной фазе движения. Боль в ноге, поначалу острая, по мере разогрева мышц отступала, превращаясь в фоновое тепло. Он не боролся с ней, он договаривался. Вверх — выдох. Вниз — вдох. Музыка нарастала, становясь агрессивной, и Виктор ускорял темп, переходя к работе с мешком. Удары были короткими, сухими. Хлопок перчатки о кожу сливался с ударами клавиш. Когда музыка стихла, он стоял мокрый, дышал размеренно и глубоко. Тело больше не ныло — оно звенело, готовое к новому дню.

После душа он вышел на кухню. Здесь уже хозяйничала Марта, невысокая женщина лет шестидесяти, с аккуратным пучком седых волос и руками, которые никогда не знали покоя. Она работала у Виктора уже четыре года, и за это время они научились понимать друг друга без слов.

На кухонном острове, сияя полированным хромом, стояла массивная кофемашина La Marzocco — массивный итальянский зверь, которого Виктор уважал за надежность. Здесь не было кнопок «сделать вкусно». Всё зависело от тебя: помол, темперовка, давление.

Виктор засыпал зерна. Шум кофемолки на секунду заглушил гул города за окном. Он тщательно разровнял кофейную таблетку темпером, визуально проверяя уровень, и вставил холдер в группу. Густой эспрессо потек в чашку.

— Доброе утро, мистер Уайт, — напряженно произнесла Марта, протирая и без того чистую столешницу.

Виктор сделал глоток. Кофе был прекрасным — с горчинкой и нотами темного шоколада.

— Как внук, Марта? — спросил он, не оборачиваясь, глядя на панораму просыпающегося города.

Марта замерла с полотенцем в руках.

— Спасибо, что спросили... Врачи говорят, нужна еще одна серия процедур. Это... затянется.

Она старалась говорить спокойно, но Виктор слышал страх. Страх не за себя, а за маленького человека, который зависит от её зарплаты.

Он допил кофе, поставил чашку в мойку и прошел в гостиную, к своему рабочему столу. Достал из ящика плотный белый конверт, положил в него несколько купюр — сумма, которая покрыла бы три месяца её работы, — и вернулся на кухню.

Он положил конверт на стол, рядом с её сумкой.

— Это на «витамины», Марта. Не в счет зарплаты.

— Виктор, я не могу... — начала она, краснея.

— Можете. Мне нужно, чтобы вы думали о чистоте в моем доме, а не о счетах из клиники. Так будет лучше для нас обоих.

Он не дал ей времени на благодарности, уйдя в гостиную к зазвонившему телефону.

— Слушаю, Элиас — произнес Виктор, поднося трубку к уху. Он узнал номер антиквара.

— Доброе утро, мой друг, — голос старика скрипел, как старый паркет. — Я держу его в руках. Морской хронометр Улисс Нардин, 1846 год. Корпус из красного дерева, латунные петли... Это поэзия, Виктор. Но есть нюанс.

Виктор подошел к книжным полкам, проводя пальцем по корешкам.

— Какой нюанс, Элиас? Вы говорили, состояние музейное.

— Оно и есть музейное! — воскликнул антиквар, но тут же сбавил тон. — Дело в пружине хронометрического спуска. Владелец клянется, что она оригинальная. Но я смотрю через лупу... Виктор, металл слишком светлый. Я подозреваю, что её меняли. Возможно, в начале двадцатого века. Работа ювелирная, без единого изъяна, ход идеальный. Но...

— Но это не оригинал, — закончил за него Виктор.

— Именно. Это снижает коллекционную ценность, хотя и повышает надежность. Что скажете?

Виктор помолчал. Ему нравилась дотошность Элиаса. Другой бы продал и забыл.

— Если работа, как вы говорите, без единого изъяна и ей уже сто лет, она стала частью истории этих часов. Я возьму их, Элиас. Но с дисконтом в десять процентов за «светлый металл».

Старик рассмеялся в трубку.

— Я знал, что вы это скажете. Договорились. Заезжайте в пятницу, я заварю тот чай, который вы любите.

Ближе к полудню Виктор вышел из дома. Воздух после вчерашнего дождя был свежим и прозрачным. Он любил этот район — старый центр, где стекло небоскребов еще не вытеснило окончательно камень и лепнину исторических зданий.

Он зашел в «Бристоль» — небольшую кофейню с темными деревянными панелями и запахом корицы. Здесь был иной, более медленный ритм. Виктор занял столик у окна, заказал воду и открыл новости на планшете, но чтение не шло.

Его внимание привлекла женщина за соседним столиком. На вид ей было около тридцати пяти. Строгое пальто песочного цвета висело на спинке стула, а сама она была в темно-синей блузке. Незнакомка не смотрела в телефон, не теребила салфетку. Она читала книгу, настоящую, толстую книгу в твердом переплете.

Виктор наблюдал за ней несколько минут. Его взгляд профессионала, привыкший сканировать угрозы, сейчас просто отдыхал. Ему нравилось, как она хмурится, когда доходит до сложного места, как поправляет выбившуюся прядь волос, не отрываясь от текста. В этом была какая-то забытая будничность.

Почувствовав постороннее внимание, она оторвалась от чтения и подняла на него спокойные, темно-серые глаза.

— Бумажные страницы шуршат слишком громко для цифрового века? — спросила она с легкой улыбкой.

Виктор закрыл планшет.

— Напротив. Этот звук успокаивает. Что вы читаете?

Она чуть развернула книгу, показывая обложку — «Архитектура исчезнувших империй».

— Пытаюсь понять, почему то, что строили руками, стоит тысячелетия, а то, что проектируют компьютеры, устаревает через двадцать лет.

— Возможно, потому что камень не требует обновлений прошивки, — ответил Виктор.

Она тихо рассмеялась.

— Елена, — представилась она.

— Виктор.

Они проговорили минут двадцать. О странностях городской застройки, о том, где в центре варят лучший кофе, и о том, почему люди перестали смотреть на небо. Виктор давно не получал такого удовольствия от диалога. Елена была остра на язык, образованна и, что самое важное, она слушала его, а не просто ждала своей очереди говорить.

Когда она взглянула на часы, Виктор почувствовал разочарование.

— Мне пора бежать, — сказала она, закрывая книгу. — У меня лекция через полчаса.

— Вы преподаете?

— Историю искусств. Пытаюсь научить студентов видеть разницу между красивым и дорогим.

Она начала собираться. Виктор понимал, что, если он сейчас промолчит, она просто уйдет, и этот момент растворится в городской суете.

— Елена, — он остановил её жестом. — Я бы хотел продолжить этот спор про камень и цифру. Возможно, за ужином?

Она внимательно посмотрела на него. Затем достала из сумочки визитку и ручку. Быстрым, летящим почерком написала номер на обороте.

— Позвоните мне завтра. Лучше после шести.

— Я позвоню.

Он смотрел, как она выходит из кофейни, пряча книгу в сумку. В ней была та же порода, что и в хороших часах или старом виски — качество.

К ателье Джузеппе он подошел, когда на улицах уже начали зажигаться фонари. За неприметной дверью скрывалось тесное, заставленное рулонами ткани помещение, где всегда было тепло, а в воздухе клубился влажный пар от утюга.

— А, Виктор! — Джузеппе, маленький и подвижный, как ртуть, вынырнул из-за штор. На его шее, как всегда, висел желтый сантиметр. — Ты как раз вовремя. Твой пиджак — это шедевр, клянусь памятью моей мамы. Английская шерсть, Super 150s.

Они прошли в примерочную. Виктор надел пиджак, подошел к огромному трехстворчатому зеркалу. Ткань легла прекрасно, обрисовывая плечи, но не сковывая движений. Джузеппе знал анатомию Виктора лучше, чем любой врач. Он знал, как скрыть кобуру, если понадобится, и как дать свободу рукам.

— Как ощущение? — спросил портной, одергивая рукава пиджака.

— Как вторая кожа, Джузеппе. Ты волшебник.

Портной хитро прищурился и похлопал по левому внутреннему карману пиджака.

— Там небольшой бонус.

Опустив руку во внутренний карман, Виктор нащупал плотную шероховатую бумагу, но вытаскивать спрятанный там конверт не стал. Ему был прекрасно знаком этот специфический вес чужой жизни, аккуратно спрессованной в несколько печатных листов с фотографиями и постоянными маршрутами.

— Спасибо, Джузеппе. Пиджак я заберу.

Расплатившись с портным, он вышел в сгущающиеся сумерки. Лежащий во внутреннем кармане конверт с чужой судьбой совершенно его не тяготил — Виктора больше занимала приятная мысль о том, что завтра ровно в шесть он наберет оставленный на визитке номер.

Глава 3. Слепые пятна

Темная папка с досье лежала на полированном дереве стола. Пять листов бумаги и одна фотография — всё, что осталось от конфиденциальности Роберта Стоуна, владельца строительного конгломерата, чьи амбиции давно переросли границы дозволенного.

Виктор, достав бумаги из внутреннего кармана пиджака, внимательно изучал их с сосредоточенностью человека, разгадывающего сложный кроссворд.

Стоун был фигурой крупной, шумной и, как выяснилось, удивительно предсказуемой. Его жизнь, расписанная по минутам, представляла собой скучный маршрут между загородным поместьем в Северных Холмах, стеклянным офисом в финансовом квартале и квартирой любовницы в районе Доков. Охрана, состоящая из двух бывших сотрудников частных военных компаний, давно потеряла бдительность, убаюканная годами размеренной, сытой жизни в мегаполисе, где единственной угрозой казались папарацци или недовольные акционеры.

Запомнив номера машин и временные интервалы, Виктор подошел к кухонной мойке. Разорвав плотные листы и фотографию на несколько частей, он бросил их в слив и открыл кран. Ровный гул мощного измельчителя отходов на мгновение нарушил тишину: стальные ножи за пару секунд перемололи чужую тайну в невидимую труху, которую поток воды бесследно унес в канализацию.

Когда стрелки часов приблизились к шести, Виктор набрал номер, написанный летящим почерком на визитной карточке. Гудки длились долго, но, когда Елена ответила, в её голосе, звучавшем на фоне гулкого эха университетской аудитории, слышалась улыбка.

— Виктор? Я надеялась, что вы позвоните именно сегодня.

— Я стараюсь не нарушать обещаний, Елена. — Наше вчерашнее обсуждение архитектуры осталось незавершенным, и я подумал, что ужин в «Оранжерее» мог бы стать отличным поводом продолжить спор.

— «Оранжерея» ... — задумчиво протянула она. — Там слишком много фикусов для одного помещения, но кухня искупает этот недостаток. Давайте встретимся в восемь, мне нужно немного времени, чтобы смыть с себя пыль веков после лекций о готике.

Ресторан, расположенный в глубине Старого города, действительно напоминал тропический лес, заключенный в стеклянную клетку. Огромные, мясистые листья пальм и монстер создавали естественные перегородки, заглушая звон приборов и разговоры гостей, а дождь, барабанивший по стеклянному куполу, превращал огни вечернего города в размытые акварельные пятна. Виктор, пришедший заранее, выбрал угловой столик, который позволял ему контролировать зал, оставаясь при этом в тени разлапистого папоротника.

Елена появилась ровно в восемь, и её появление заставило Виктора невольно выпрямиться. В темно-синем платье, струящемся при каждом шаге, она выглядела воплощением сдержанной, уверенной элегантности, которой так не хватало этому суетливому городу.

Им было легко друг с другом, как будто они знали друг друга уже много лет. Они обсуждали город, который менялся на их глазах, спорили о том, имеет ли право стекло вторгаться в царство камня, и Елена, вращая ножку бокала с красным вином, доказывала, что современные здания лишены души, потому что они не умеют стареть, а умеют только ветшать.

В какой-то момент их уединение было нарушено. За соседний столик, отделенный лишь тонкой зеленой стеной растений, с шумом опустилась семья. Ухоженная женщина в дорогом деловом костюме, не прерывая телефонного разговора, жестом указала двоим детям — мальчику и девочке лет девяти — на стулья.

— Я сказала, продавайте пакет, мне плевать на прогнозы аналитиков! — её резкий и властный тон резал слух, разрушая интимную атмосферу вечера. — Если к утру акции упадут, я уволю весь отдел!

Она даже не взглянула на детей. Те синхронно достали планшеты, и их лица тут же озарились голубоватым свечением экранов. Подошедший официант, молодой парень с усталым лицом, принял заказ у матери, полностью игнорируя маленьких гостей.

— Пасту, — бросила женщина, продолжая набирать сообщение. — И сок. Любой.

Виктор наблюдал за этой сценой с нарастающим чувством неправильности происходящего. Официант не смотрел на детей, мать не замечала их присутствия, и даже сами дети, казалось, находились где-то очень далеко, в своих пиксельных мирах, механически отправляя в рот еду, вкуса которой они не чувствовали.

Девочка, не отрываясь от экрана, пихнула брата локтем и что-то злобно прошипела, но тот только огрызнулся в ответ, даже не повернув головы. Это было похоже на общение двух роботов, чьи программы дали сбой.

— Невидимки, — тихо произнес Виктор, не отводя взгляда от соседнего стола.