Проданная. Лекарка бывшего дракона

Потом наступает мой черёд.

— Следующая рабыня, номер семнадцать, наложница! — выкрикивает распорядитель. — Женщина, двадцать лет, — он убавляет мой возраст, — из Дурана. Здоровая, зубы целые, рожавшая. Знает, как ублажить мужчину, говорит, что лекарка! — под этот аккомпанемент меня выводят из тени на середину помоста. Солнце бьёт в глаза, время близится к полудню, и воздух уже раскалён, тонкий шёлк моментально прилипает к телу. Сглатываю комок в горле, чувствую, что все глаза прикованы ко мне.

Кто-то присвистывает:

— Хороша!

Мне страшно, но я держусь, не трясусь, стою прямо: спина ровная, подбородок поднят, вглядываюсь в толпу в отчаянной надежде найти какой-то выход.

— Начальная цена десять золотых!

— Двенадцать! — слышится голос из толпы.

— Пятнадцать! — басит другой голос, погуще.

— Двадцать…

Торг идёт бойко, светлые волосы здесь редкость и ценятся. Надсмотрщик доволен, так и ухмыляется.

— Двадцать пять золотых! — выкрикивает толстяк в богатом халате. — Для услады моих очей!

— Тридцать! — перебивает худой старик с масляным взглядом. — У меня она будет не только глаз радовать, но и другие места!

Смех гудит в толпе, а меня мутит от омерзения.

И вдруг с задних рядов слышится какой-то вскрик, а затем звук, словно кто-то падает.

— Помогите! Джеймену плохо! Два солдата склонились над третьим, совсем юным парнем в чёрной форме арраноской армии. Его лицо белое как мел, на губах — пена, тело бьётся в конвульсиях.

— Лекаря! — вопит один из солдат. — Где, Нечистый его раздери, лекарь?!

— Нет здесь лекаря! — огрызается распорядитель. — Торги идут, не мешайте!

Парень хрипит, закатывает глаза. Я смотрю на него и чётко понимаю, что это… отравление: судороги, пена, синеют губы. «Яд, скорее всего, растительный, убьёт его за пару минут, ну, может, пять, максимум», — оцениваю ситуацию.

Обвожу взглядом площадь, нахожу нужный прилавок торговца травами. Там, в самом центре, — пучок серебристо-зелёных листьев с красными прожилками.

«Жгучий ядобор, — нахожу нужное мгновенно. — Нейтрализует большинство растительных ядов, вытягивает отраву из крови. Могу успеть…»

Спрыгиваю с помоста раньше, чем успеваю подумать. Шёлковое платье взвивается, обнажая ноги до бёдер, толпа ахает, но мне плевать.

— Стой! — орёт надсмотрщик. — Куда?!

— Спасать солдата! Я же говорила, что лекарка! — бегу через толпу, расталкиваю зевак, богачей и военных, кричу во всю глотку:

— Жгучий ядобор! Дай мне жгучий ядобор! Живо!

Пузатый торговец с хитрыми лисьими глазами смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Ты кто такая? — он загораживает прилавок. — Рабыня? Пшла прочь!

— Человек умирает! — почти рычу ему в лицо. — Солдат! Дай траву, спасу его — запросишь любую цену!

— Да как ты возьмёшь его? — он кривится. — Сожжёшь руки до кости, дура. А мне потом за порчу товара платить!

— У меня дар, — говорю быстро, протягивая ладони. — Травы идут мне в руки, не обжигают. Давай!

Он колеблется секунду, смотрит в глаза — и, наверное, видит мою непоколебимую уверенность в своих словах.

— Твоя шкура! — бурчит, но всё же кивает на пучок ядобора.

Хватаю траву голыми руками. Серебристые листья вспыхивают мягким светом и ложатся в ладони, не обжигая, не кусая. Чувствую их силу, их готовность помочь.

«Спасибо, — мысленно шепчу им. — Спасибо, родные!» Бегу к солдату, мысленно вознося хвалу за дар, который проснулся во мне семь лет назад, когда я только родила сына.

«Это драконий ребёнок разбудил в тебе силу, Леюшка», — сказала ныне покойная Фарина, когда я впервые по ошибке прикоснулась к волшебной траве и не сгорела.

Так я поняла, что травы слушаются меня, тянутся к рукам, раскрывают свои секреты. Это и помогло мне выжить, преуспеть, открыть лавку и поднять сына.

Но сейчас не время для воспоминаний, время спасать человека и, возможно, своё будущее.

В звенящей тишине под взглядами расступившейся толпы подбегаю к солдатам, падаю на колени рядом с парнем. Вижу, что он совсем мальчишка, лет восемнадцать, не больше. Губы уже лиловые, дыхание прерывистое, вот-вот жизнь оборвётся навсегда.

— Держите его! — командую солдатам. — Крепко! И рот откройте!

Они переглядываются и… беспрекословно подчиняются. Один разжимает парню челюсти, второй наваливается на ноги. Я же сминаю листья в руках, мысленно заговариваю их, а затем, когда чувствую, что забрала магическое опасное сопротивление и сейчас они не обожгут парня, запихиваю весь пучок ему под язык. Зажимаю ему рот и чувствую, как трава начинает работать, пульсирует мягким магическим теплом, вытягивает отраву, связывает яд.

— Молоко! — кричу в толпу. — Или масло! Что-то жирное, быстро!

Кто-то суёт мне глиняную кружку с тёплым козьим молоком. Приподнимаю парню голову, вливаю жирное молоко тонкой струйкой, заставляю глотать.

Он давится, кашляет, пена на губах становится розовой, а затем его тело выгибается дугой, и он исторгает из себя обильную чёрную рвоту.

«Выходит, — радуюсь, быстро переворачивая его на бок, и облегчённо выдыхаю. — Поганый яд выходит вместе с ядобором».

Парень дёргается ещё раз, ещё, ещё и обмякает. Дыхание его выравнивается, мертвенная синева отступает, веки дрожат, но я знаю, что самое страшное уже позади — я его вытащила.

— Будет жить, — говорю спокойно и профессионально, как если бы принимала хворого у себя в лавке. — Пусть полежит, сейчас не поднимайте его. Через час сможет встать.

Встаю с колен в пронзительной тишине и поднимаю голову. Сотни глаз впиваются в меня: покупатели, солдаты, рабы, надсмотрщик.

— Она ядобор голыми руками взяла, — шепчет кто-то. — И не сгорела?

— Ведьма…

— Не ведьма, — говорит низкий голос. — Лекарка. Целительница с редким даром.

Из толпы выходит высокий седовласый мужчина в неприметной, но явно дорогой чёрной одежде. Вглядываюсь в жёсткое, но умное лицо, подмечаю холодные оценивающие глаза. На поясе у него висит короткий меч в простых ножнах, и в целом он производит впечатление кого-то опасного, кто приближен к власть имущим.

— Сколько за неё давали? — спрашивает он у распорядителя.

— Э-э… тридцать золотых, последняя цена…

— Я даю сто, — роняет седовласый, — и забираю её немедля.

Распорядитель давится воздухом, да и немудрено, за всех, кого сегодня продали, выручили куда меньше, чем предложили за меня одну. Он быстро окидывает взглядом торговавшихся за меня богачей, а потом звонко хлопает в ладоши:

— П-продано!

«Ну всё… теперь я чья-то собственность, — с тоской смотрю себе под ноги, — но хоть лекарка, а не наложница».

Худой старик с масляным взглядом возмущённо крякает, но цену выше не предлагает, а мой седовласый покупатель даже не смотрит в его сторону.

— Мне бы тоже получить компенсацию за мой ядобор… — подаёт голос торговец магическими растениями.

Купивший меня мужчина едва заметно усмехается, подходит ближе, пока я, всё ещё ошарашенная произошедшим, стою в непристойном платье с руками, перепачканными чужими слюной и рвотой.

— Отведи её помыться и переодеться, — говорит он куда-то в сторону, и из-за его спины, словно тень, появляется крепкий рослый мужчина. — Негоже нашей лекарке ходить в наряде блудницы, да и госпожа Далира будет недовольна.

«Вот и началась бесправная жизнь… даже имени моего не спрашивают, просто решают во что одеть», — в груди поднимается волна протеста.

Седовласый наконец обращается ко мне:

— Я Ворген Прайк, управляющий семьи Раштар, теперь ты принадлежишь нашему лорду. Сейчас тебя отведут купить приличное платье, потом помоешься, даже я чую запах этой вонючей травы для соблазна дракона. После поедем в Гарванш. Надеюсь, ты будешь вести себя благоразумно и не попытаешься сбежать.

— Не попытаюсь, — опускаю глаза.

— Хорошо. Иди с Парсоном и будь благоразумна. Я бы не хотел портить собственность лорда Раштара.

«Собственность…» — по венам растекаются унижение и ярость.

— У меня есть имя, — не могу сдержать гнева. — Меня зовут Лея.

— Хорошо, Лея, — Ворген смотрит, чуть склонив голову. — Надеюсь ты уяснила, кто ты теперь.

— Уяснила, — опускаю глаза и думаю, что сбежать всё же можно попробовать.

— Тем лучше, у лорда Ширрана не самый мягкий характер, — назидательно говорит он, — не хотелось бы тратить время на твоё перевоспитание.

«Ширрана…» — имя откликается застарелой чужой болью в груди, звуки отдаляются, картинка вокруг плывёт, и я слышу только стук собственного сердца, гулкий, оглушительный.

«Ширран, надо же, какое совпадение… Но вряд ли это он», — пытаюсь успокоиться, но не выходит. Чувствую, как лоб покрывается испариной и холодеют руки, а глубоко внутри просыпается то, что я запихнула куда подальше, — чужие чувства и воспоминания о первой любви, о том, от кого Лея восемь лет назад потеряла голову, о том, от кого мой ребёнок.

— Пойдём, — Парсон подталкивает вперёд, и я иду за ним, едва перебирая ногами. Мыслями я не здесь, потому что все они так и кружат вокруг того, о чём почти забыла: о чужой жизни и любви, о том, что было с Леей до того, как семь лет назад я самым странным образом попала в её тело и обнулилась.

***

Мои дорогие!

Подписывайтесь на мою страничку, чтобы не пропустить новинки. Здесь: https://litnet.com/shrt/SPoh

Жмите на кнопку "Подписаться"!

Глава 3. Прежняя жизнь

Лея

Парсон ведёт меня через рыночную площадь к рядам, где торгуют тканями и готовым платьем. Вокруг кипит базарная суета, ровно такая же, как и на любом рынке этого мира, коих я за семь лет повидала немало: торговцы громогласно расхваливают свой товар, благоухают специи, дымят ароматические палочки, из палатки с едой доносится запах жареного мяса, босоногая девочка танцует под свистящие звуки вааркана, где-то неподалёку лает пёс. Обычный базарный день, обычная жизнь, мимо которой я прохожу уже в качестве купленной вещи. Хорошо хоть развратную красную тряпку можно заменить на что-то приличное.

Руки в кандалах, ноги послушно идут вслед за Парсоном, а мысли витают далеко — в чужой жизни прежней владелицы тела…

Однажды, на исходе лета, Лея поплыла по реке за цветами живокоста, который рос на дальней опушке у Чёрного леса, у неё там была приметка: видела недавно молодые побеги, стало быть пришло время запоздалого цветения.

«Скоро зима, — думала она, — нужно заготовить побольше трав, неизвестно, вернётся ли батюшка с войны…»

От невесёлых мыслей её отвлёк странный звук, похожий на тяжёлый стон, низкий, хриплый, больше похожий на рык раненого зверя. Юная травница испугалась и хотела плыть дальше, но лодка, слегка чиркнув боком по камню, уткнулась в узкое место реки.

«Посмотрю, что там, всё равно лодку толкать», — легко, словно лань, девушка спрыгнула с утлой лодчонки, и ноги сами понесли её на звук.

Тот, кто издал стон, лежал в траве, залитый кровью, и оказался он мужчиной молодым, черноволосым, с исцарапанным бескровным лицом. Выглядел он так, словно побывал в жестокой битве: одежда разорвана в клочья, на теле виднелась россыпь ран, ссадин и ожогов. Но хуже всего была правая рука: от локтя до запястья тянулся страшный порез, будто кто-то со всей силы полоснул мечом. В ране белела кость, кровь уже не текла — запеклась чёрной коркой.

«Отошёл», — подумала Лея.

И тут он открыл глаза. В них полыхнуло расплавленное нечеловеческое золото, и девушка отшатнулась и едва не упала. Мужчина-дракон посмотрел на неё, да так пронзительно, с такой болью, что по коже чувствительной нежной Леи пробежали отголоски чужого страдания.

— Помоги, — выдохнул он едва слышно. — Или добей, не оставляй мучиться…

Лея выбрала первое.

Как она дотащила его до лодки, потом и сама не могла понять, ведь он был такой изнурённый, что почти не мог идти, висел у неё на плече и хрипло дышал в ухо. Несколько раз травнице казалось, что он вот-вот отойдёт, так прерывисто было дыхание чужака, но она, преисполненная решимости, всё же тащила ношу к лодке, не думая ни о чём, кроме одного: донести, спасти, не дать умереть. Донесла, уложила поудобнее и как одержимая устремилась домой, гребла из всех сил, позабыв о живокосте, о запасах на зиму и тревожных думах об отце.

Мать, Лэрна, встретила их у порога.

— Что это? — её лицо вытянулось. — Кого ты притащила?

— Раненого, — выдохнула Лея. — На лодке плыла, застряла около Заячьих полян и услышала, как стонет. Надо помочь, он умирает...

Вдвоём они втащили его в дом, уложили на лавку. Лея начала стягивать с него остатки рубахи, чтобы осмотреть раны, и замерла, потому что увидела остатки чёрной чешуи. Видно, дракон был так слаб, что не смог до конца перекинуться в человека и чуть пониже лопаток остался небольшой участок — размером с ладонь, но этого было достаточно, чтобы понять, кто он.

— Дракон! — прошипела мать, отступая. — Чёрный вражеский дракон. Поганый арраносец!

— Мама...

— Убери эту тварь из моего дома! — мать схватила кочергу и замахнулась. — Твой отец ещё с войны не вернулся, кто знает, что с ним там, может, его тоже кто-то вроде этого убил!

— Но у нас перемирие! Война закончилась! — Лея чувствовала, что не может оставить чужака умирать.

— Надолго ли! — мать сплюнула. — Знаю я этих чёрных ублюдков. Слышала, как они подло на Валаан напали? Если бы не генерал Кейнас, всех бы перебили к Нечистому! Надо его старосте сдать, пусть разбирается!

— Но у нас же мир! Он больше не враг… — Лее было отчаянно жаль мертвенно-бледного мужчину.

— Сегодня мир, а завтра снова будут жечь деревни, забирать наших женщин, как скотину какую… — злобно прошипела мать.

— Он же умирает, мама. Он живой человек... ну, почти человек…

— Живой, но не человек, — мать опустила кочергу и посмотрела на раненого с холодным презрением. — Чёрная падаль!

— А вдруг… вдруг и отец так же ранен и какая-то добрая женщина помогает ему, — тихо сказала Лея, которая каждую ночь молилась Пресветлой о том, чтобы её любимый батюшка вернулся домой в целости и добром здравии. — У чёрных… у них же тоже есть семьи, дети, сердца…

Мать смерила Лею долгим взглядом:

— Сомневаюсь, что они так же великодушны, как мы. Но возражать больше не буду, хочешь возиться — возись, сердобольная. Только без моей помощи управься, сама, в конце концов, я учила тебя, да и с травами ты ладишь. Посмотрим, сможешь ли вытащить дракона с того света. Тренировка тебе будет, да и не жалко, если помрёт.

— Спасибо! — в сердце доброй и чуткой Леи загорелась отчаянная решимость. — Я сейчас обмою его и заварю…

— Только не в доме, оттащи его в сарай. Не хочу, чтобы соседи видели у нас в доме этого… — мать осеклась. — Там тепло, хорошо, сено свежее. Негоже двум женщинам без мужчины в доме держать при себе чужака.

— Хорошо, — покорно кивнула Лея и занялась своим неожиданным подопечным.

Три недели девица выхаживала его в тихом сарае на краю участка: таскала воду, меняла повязки, варила отвары, составила живую мазь, сбегала в лес за кровохлёбкой, потом ещё, потом пришёл черёд других трав, уже от лихорадки.

Хуже всего была рука, рану пришлось зашивать: стежок за стежком, обычной зачарованной иглой и льняной нитью, потому что ничего другого не было. Лея вливала в швы крупицы своего слабого дара — все, что смогла наскрести. Её магия тогда была едва тлеющей искрой, но она упорно, ночь за ночью прикладывала ладони к ране и отдавала, отдавала, отдавала…

На пятый день дракон очнулся по-настоящему. Открыл глаза, увидел её и слабо улыбнулся одним уголком рта.

— Значит, ты всё же решила помочь, лесная дева, — едва слышно пробормотал он. — Спасибо…

— Я не лесная дева, я Лея, — она улыбнулась, счастливая оттого, что результаты упорного труда принесли свои плоды, что её первый серьёзный больной пошёл на поправку.

— Лея… — он повторил её имя, словно пробуя на вкус. — Красивое. Спасибо, что не дала мне умереть, Лея.

— А тебя как зовут? — она осторожно начала менять повязку на его руке.

— Ширран.

— Необычное имя… — ей показалось, что имя царапает слух, слишком грубое, слишком… драконье.

— В честь прадеда, — усмехнулся мужчина. — В лучших традициях рода.

Шли дни. Ширран поправлялся, казалось слишком быстро, впрочем, он был драконом, а о драконьей силе всегда ходили небылицы. Вскоре мужчина начал вставать, ходить по сараю, потом — выбираться во двор, когда темнело. Рана на руке быстро затягивалась, швы Лея сняла через две недели, и на месте страшного пореза остался только шрам, длинный, красный, от локтя до запястья.

— Будет напоминать, — сказал он разглядывая руку. — О девушке, которая спасла мне жизнь, — и посмотрел на неё так, что сердце этой самой девушки обмерло от жара.

Мать, узнав, что он уже ходит, поджала губы:

— Надо же… выкарабкался. Ты, стало быть, расстаралась. Молодец! Жаль, что денег нет тебя в академию отправить, выучить.

— Ночи становятся холоднее, может, впустить Ширрана в дом? — робко попросила Лея.

— Имя-то какое варварское, — в очередной раз не преминула заметить мать. — Нет! Негоже, чтобы с нами, женщинами без главы семьи в доме, жил мужчина, да ещё из чёрных драконов. Не дай Пресветлая, пойдут толки, а вдруг отец твой вернётся, что тогда? Сама знаешь, каков он в гневе. Пусть в сарае и остаётся, одеяло ему возьми, и хватит с нас добра на этом. А как окончательно придёт в себя, спровадить его надо восвояси, нечего чёрного тут держать.

Лея не спорила, продолжала носить Ширрану еду, лечить, разговаривать. С удивлением девушка обнаружила, что он оказался не таким, как она представляла себе врагов или драконов, о которых чего только не говорили.

«Он ведь почти как мы», — думала Лея украдкой разглядывая его, пока он рассказывал ей какую-нибудь старинную легенду Арраноса. Умный, образованный мужчина с хорошим чувством юмора, оказался отличным собеседником и слушателем, внимательным и чутким.

А как смотрел не неё… так, словно она — единственный человек во всём мире.

Ширран начал оказывать знаки внимания: то букет полевых цветов оставит на окне, то вызовется сопровождать её в лес, когда она отправлялась за травами.

— Опасно одной, — говорил он. — Вдруг волки, или что похуже.

— А ты что сделаешь? — поддразнивала она. — Ты же ещё слаб.

Золото в его глазах вспыхивало ярче:

— Даже слабый я достаточно силён, чтобы защитить тебя.

От блеска змеиных глаз в груди Леи делалось ещё жарче, сердце билось быстрее, и она не знала, куда себя деть от смущения и… желания, чтобы он смотрел так на неё, ещё и ещё…

И он смотрел, да как! Всё чаще при взгляде на неё в его глазах мерцал драконий огонь, всё чаще его рука оказывалась близко от её ладони, а когда Ширран произносил «Ле-е-ея», как-то особенно растягивая буквы, то девушке казалось, что в её сердце всё переворачивается. Лея стала придумывать поводы побыть с ним подольше, пыталась обмануть самоё себя, но игра продлилась недолго.

«Влюбилась, — признала она однажды ночью, лёжа без сна. — Влюбилась в дракона, да не в простого, а чёрного, вражеского… Сколько слухов о них ходит… А вдруг правду говорят, что недолгое перемирие наше?»

Это чувство было безумием. Что могло быть между ними? Она никто, простая деревенская знахарка-недоучка, дочь травницы, которая едва сводит концы с концами. Он — арраноский дракон, наверняка из благородных, раз так хорошо образован и знает столько всего. К тому же мать так неодобрительно косилась, когда Лея говорила о Ширране…

Но сердце было не унять… Оно, казалось, выстукивало «Ширран-Ширран-Ширран», «Люблю-люблю-люблю»...

— Эй! Лекарка! Ты оглохла?

Голос Парсона вырывает меня из воспоминаний. Моргаю, оглядываюсь, не понимая, где я, а мы уже стоим перед лавкой с готовым платьем, и мой провожатый пытается растормошить меня, замершую столбом посреди прохода.

— Выбирай, — мужчина кивает на развешанные наряды. — Что-нибудь простое, приличное. Нечего в дом Раштаров в этих непотребных тряпках ехать.

Дородная торговка-арраноска тут же показывает мне платья на выбор: бордовое, серое, зелёное, синее…

— Это, — киваю на самое закрытое. — Это подойдёт.

С меня наконец-то снимают кандалы, растираю руки, а потом иду примерять платье, всё же не выдерживаю:

— Скажи, — голос звучит спокойно, я тщательно скрываю волнение, — а каков он… лорд Ширран?

Парсон хмыкает:

— Любопытная ты лекарка! Ладно, раз теперь его собственность, имеешь право знать, к кому попала.

Выхожу из-за ширмы уже в синем платье, простом, закрытом, как и подобает лекарке. Парсон окидывает меня оценивающим взглядом, удовлетворённо кивает и начинает рассказывать:

— Лорд Ширран Раштар очень знаменит, не абы кто, а один из лучших воинов Арраноса, сильнейший боевой дракон, прославленный рыцарь. Человек он суровый и жёсткий, характер у него крутой, под горячую руку лучше не попадаться. Особенно прославился, когда захватил западные земли непокорных мятежников, желавших отделиться от империи. Огнём и мечом усмирил их, никого не пощадил…

Сердце сжимается.

— …а возвысился он лет восемь назад, тогда ещё не был генералом, — продолжает Парсон, — но уже возглавил набеги на Дуран. Там его тяжело ранили, поговаривают, он едва выжил, и, мол, там его какая-то крестьянка выходила, он даже хотел вернуться за ней, но встретил истинную, леди Далиру Трэйваар.

«Почти восемь лет назад... Крестьянка… Хотел жениться…» — перед глазами всё плывёт.

Парсон расплачивается с торговкой, выразительно смотрит на меня:

— Кандалы надевать не буду, вижу, ты не дурочка и не будешь пытаться сбежать.

— Нет-нет, — быстро заверяю его.

— Ну, тогда пойдём, ещё отмыть тебя надо.

Я послушно иду рядом с крупным, немного похожим на медведя Парсоном.

— А ещё расскажи про лорда… Ширрана.

— Характер у него тяжёлый, — пожимает плечами Парсон, — но госпожу Далиру, свою жену, он очень любит. За все эти годы не взял ни одной наложницы, только она у него на уме, хоть дитя так и не народила. Да и как иначе, коль посчастливилось встретить истинную, зачем остальные?

«Истинная… зачем остальные…» — слова бьют под дых так, словно мне, Светлане Хромовой, есть дело до бывшего Леи, козла и предателя, бросившего отдавшую ему свою невинность девицу на произвол судьбы.

Но слово «истинная» многое объясняет. Прожив в этом много лет, я знаю, что истинная пара для дракона — это всё, это судьба, нерушимая связь и единственная любовь на всю жизнь.

«Может, это не он? Мало ли Ширранов в Арраносе? Мало ли драконов воевало восемь лет назад, какому-нибудь такому же Ширрану тоже могла встретиться добрая крестьянка», — я всё же надеюсь, что мой новый хозяин и тот, от кого Лея родила дитя, не один и тот же му… дракон.

— А есть… — голос всё же срывается, приходится откашляться, — есть какие-нибудь приметы? Как он выглядит?

Парсон смотрит с подозрением:

— Вот же пытливая! Зачем тебе?

— Чтобы узнать, когда увижу, — говорю как можно спокойнее. — Не хочу ошибиться и поклониться не тому.

Он хмыкает, принимая объяснение.

— Молодец, смекнула, как надо. Высокий он, черноволосый, — он чешет затылок, — да что тут описывать, воин.

— Вы тут все высокие и черноволосые, — стараюсь перевести в шутку, — может, приметы какие есть особые? Шрам, родимое пятно?

— А, да, есть шрам, на правой руке. Старый, как раз с той войны давней, уж побелел, едва видать его, но есть. От локтя до запястья, ох и сильно ранили его тогда. Хвала Великому Дракону, выжил наш господин тогда и рука работает, разит врагов наших.

Звуки вокруг исчезают, остаётся только стук сердца, гулкий, оглушительный, и тяжёлое горькое осознание: это он, тот, кого Лея лечила, отдавая всю себя, тот, кто впервые поцеловал её, кто стал первым и единственным мужчиной. Тот самый Ширран, которого она так ждала и который был так нужен, когда все вокруг отвернулись и изгнали её за позор, человек, который обещал вернуться — и не вернулся, дракон, у которого есть истинная пара.

Отец Райана.

«Господи боже! А у него ведь и детей нет… Не дай бог он узнает о моём сыне… А вдруг захочет отобрать? Нет! Нельзя, чтобы узнал! Райан мой, только мой…» — тревога и отчаяние опутывают всё моё существо, кажется, я даже меняюсь в лице.

— Эй, — Парсон хмурится, — ты чего побледнела? Плохо себя чувствуешь?

— Нет, — выдавливаю онемевшими губами. — Всё хорошо, просто грустно стало… По дому заскучала.

— Да, — неловко произносит, — нелегко, наверное, первое время с непривычки.

— Нелегко… — говорю, а сама думаю, что было бы гораздо легче, не страшись я за своё дитя, которое нужно сохранить в тайне ото всех и с содроганием ждать встречи с тем, кто когда-то шептал «люблю» и жадно целовал на лугу с синими цветами.