Леди Алхимик. Аромат предательства

Он посмотрел на неё. Долго. С головы до ног.

— Ты очаровательна, — сказал он. Одобрение. Не восхищение. Одобрение.

Лилиана кивнула. Она не спросила о вчерашнем. Не спросила, потому что не имела права. Не спросила, потому что боялась услышать ответ. Не спросила, потому что где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда: может, показалось. Может, не так поняла. Может, это ничего не значит.

— Мы едем? — спросила она.

— Едем.

Они спустились вниз. Сели в экипаж. Дорога была не долгой. Им вообще не обязательно было ехать, можно было и дойти, но люди их положения не ходят друг другу в гости пешком. Река чернела за парапетом, в ней отражались окна роскошных домов, свет фонарей и темнеющее небо.

В экипаже они молчали. Лилиана смотрела на свои руки в перчатках. Альдрик смотрел в окно. Они сидели практически касаясь друг друга, но были бесконечно далеки. Это расстояние она замечала всё чаще. Оно росло с каждым днём.

Карета остановилась у дворца канцлера. Он сверкал огнями. Лакей открыл дверцу. Альдрик вышел первым, подал ей руку. Она взяла. Перчатка о перчатку. Как всегда.

Залы канцлерского дворца сияли. Газовые люстры — огромные, бронзовые, с сотнями хрустальных подвесок — заливали залу тёплым светом. Музыка — камерный оркестр и арфа — плыла над толпой. Дамы в шелках и бриллиантах, кавалеры в чёрных фраках, слуги с подносами шампанского. Всё как всегда. Всё на своих местах.

Лилиана вошла под руку с мужем. Она чувствовала на себе взгляды. Десятки взглядов. Они скользили по её платью, по драгоценностям, по её лицу. Она держала спину прямой. Улыбалась. Кивала. Идеальная жена. Идеальная маркиза.

Шушукание началось почти сразу.

Она слышала его — за спиной, сбоку, в толпе. Обрывки фраз. «Маркиза Хизердейл…» «Говорят, он…» «А она ничего не замечает…» «Бедняжка…» Она не оборачивалась. Не искала глазами сплетниц. Она просто шла. Рядом с мужем. Под руку. Как положено.

Альдрик был холоден. Безупречно вежлив. Он здоровался с нужными людьми, обменивался фразами, кивал. Он вёл её через толпу, как ведут корабль через рифы: уверенно, точно, без лишних движений. Он не замечал шёпота. Или делал вид, что не замечает. Возможно ему было все равно. Кто посмеет обсуждать или, не дай Господь, осуждать самого главу Тайной канцелярии? То ли дело она. Выскочка маркиза Хизердейл.

В один момент все изменилось. Вокруг как-будто образовался вакуум. Воздушный пузырь. Место освободилось само собой, будто в центре зала вокруг четы Вейл сама собой образовалась арена шапито. И Лилиана была на этой арене коронным номером.

Что же произошло? Всего навсего появилась она.

Лилиана почувствовала её раньше, чем увидела. Что-то изменилось в воздухе — как будто стало больше электричества, больше тепла, больше жизни. Люди оборачивались. Мужчины — с интересом. Женщины — с завистью. А потом Лилиана увидела её.

Она шла через залу, и зала будто расступалась перед ней. Высокая, стройная, в платье цвета спелой вишни — с глубоким декольте, которое открывало плечи и шею, подчеркивало волнующие ключицы и пышную грудь. Тёмные волосы уложены в сложную причёску, из которой выбивались непослушные локоны. Глаза — раскосые, смеющиеся, тёмные как вишня в обрамлении пушистых ресниц подведены черным, что делало их еще глубже и еще привлекательнее. Губы — полные, улыбающиеся. На шее — рубины. Крупные. Кроваво-красные. Они горели в свете люстр, как угли, а один, самый крупный утопал в ложбинке груди.

Рубины. Те самые. Которые он подарил ей. Которые «оттенят карамельную кожу» и «подойдут к платью».

Лилиана замерла. Она стояла под руку с мужем, в своём тёмно-синем платье, в сапфирах Хизердейлов, и смотрела на неё. На женщину, которая шла прямо к ним. На женщину, которая улыбалась. На женщину, которая знала что-то, чего не знала Лилиана. На женщину, которая не стеснялась заявлять права, на то что ей понравилось, на то, что она считала своим.

Она подошла. Остановилась. Улыбнулась — ослепительно, открыто, как улыбаются старым друзьям. Потом сделала глубокий реверанс. Но даже слепому стало бы понятно, что это не дань уважения высокому лорду, а способ показать свои достоинства в наиболее выигрышном свете. Рубин блеснул привлекая к себе внимание.

— Маркиз, — сказала она. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Корнвейский акцент — едва заметный, но чувственный. — Какой приятный вечер.

— Мадам де Рош, — ответил Альдрик. Голос ровный. Ни тени эмоции. — Позвольте представить вам мою жену. Лилиана, маркиза Хизердейл.

— Лилиана, позволь представить. Селеста де Рош, баронесса Витре.

Селеста повернулась к Лилиане. Улыбка не померкла. Глаза — тёмные, внимательные — скользнули по её лицу, по платью, по сапфирам. Оценивающе. Быстро. Почти незаметно.

— Маркиза, — сказала она, слегка наклоняя голову. — Очарована. Ваш муж так много о вас рассказывал.

Ложь. Лилиана знала, что это ложь. Альдрик никогда о ней не рассказывал. Никому. Он вообще о ней не говорил.

— Вы очень добры, — ответила Лилиана. Голос не дрогнул. Улыбка не померкла. Она держала спину прямой. Она приветливо улыбалась. Она была идеальной женой.

Селеста засмеялась — легко, музыкально.

— Доброй я не была никогда. Просто говорю то, что вижу. Вы прелестны. Правда. Эта скромность, эта тихая красота… — Она склонила голову набок, как птица. — Знаете, мне казалось, что маркиз предпочитает что-то … яркое. Но, видимо, я ошиблась.

Она посмотрела на Альдрика. Долго. Многозначительно. Уголок её губ приподнялся.

— Не так ли, Альдрик?

Она сказала его имя. Просто. Без титула. Так, как говорят с тем, кого знают близко. Очень близко.

Альдрик не ответил. Он смотрел на Селесту — и в его взгляде было что-то. Не мягкость, как тогда. Что-то другое. Напряжение. Как будто он сдерживался. Как будто хотел что-то сказать, но не мог.

Селеста улыбнулась ещё шире.

— Ну, не буду вам мешать. У вас, наверное, дела. Светские обязанности. Приятного вечера. Вы просто обязаны сегодня танцевать, ведь Альдрик великолепный… партнер — Она посмотрела на Лилиану. — Было риятно познакомиться, маркиза. Надеюсь, мы ещё увидимся.

Она ушла. Растворилась в толпе. Вишнёвое платье мелькнуло и исчезло. Только рубины ещё горели в памяти — красные, как кровь.

Лилиана стояла. Дышала. Ровно. Глубоко. Как учили.

— Пойдём, — сказал Альдрик. — Я хочу поздороваться с канцлером, пока не объявили первый танец.

Он взял её под руку. Она пошла. Ноги двигались. Губы улыбалось. Внутри — всё замерло.

Они танцевали. Один танец. Вальс. Альдрик вёл уверенно, точно, без лишних движений. Лилиана следовала. Как следовала за ним всегда. Она чувствовала его руку на талии — через ткань платья, через корсет, через тонкий батист нижней рубашки. Твердую. Отстранённую. Он смотрел поверх её головы. Она смотрела на его галстук.

Танец был холодным и точным. Как всё между ними.

— Ты близко знаком с мадам де Рош? — спросила она тихо. Так тихо, что он мог не услышать.

Он услышал. Его рука на её талии не дрогнула.

— Не близко. По делам службы, — ответил он.

— По делам службы, — повторила она. — Всего лишь?

— Да.

Он не сказал больше ничего. Она не спросила.

Танец закончился. Он поклонился. Она присела в реверансе. Всё как положено. Идеальная пара. Идеальный брак.

Потом он сказал:

— Прости. Мне нужно отойти. Надо кое с кем переговорить. Выпей шампанского. Канцлер утверждал, что оно из его личной коллекции. Сегодня он открыл несколько бутылок которые купил на аукционе в прошлом году. Оно должно быть чудесно.

Она кивнула. Он ушёл. В толпу. И она осталась одна.

Одиночество в толпе — самое горькое одиночество. Лилиана стояла у колонны, держа бокал с шампанским, которое не пила. Канцлер обманул, оно горчило. Дамы проходили мимо. Некоторые улыбались. Некоторые кивали. Некоторые —— смотрели с жалостью. Или с любопытством. Или с плохо скрытым злорадством. А может Лилиане это просто казалось.

— Миледи Хизердейл, — раздался голос сбоку. — Какая неожиданность. Я думала, вы не выезжаете.

Леди Кэтрин Холт. Почтенная леди с острым языком. В тёмно-бордовом платье, с перьями в причёске.

— У вас неверная информация. Я выезжаю, — ответила Лилиана. — Не часто.

— Как мило. — Леди Холт улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — А ваш муж? Он так занят в последнее время. Вы не боитесь, что он найдёт утешение в другом месте?

Это был уже не намек – откровенный вызов.

Лилиана держала спину прямой. Улыбка не померкла.

— Вы на что-то намекаете? Мой муж служит империи, — сказала она. — И это главная женщина в его жизни.

Леди Холт засмеялась — коротко, сухо.

— О, миледи. Позвольте заметить. Мне в моем возрасте простительно. Вы так наивны. Империя — это одно. А плоть — другое. Мужчины слабы. Даже если мужчина – маркиз и даже если Глава Тайной канцелярии. Они привыкли получать всё, что хотят. А когда не получают дома…

Она не договорила. Ей не нужно было. Лилиана поняла. Все поняли.

— Но, милая маркиза, — Леди Холт продолжила. — Вы так молоды. Вы просто обязаны танцевать. Вокруг столько блестящих кавалеров. Вот, например, граф фон Харден. Мне кажется он смотрел сегодня на вас когда вы танцевали.

— Я не очень люблю танцы, леди Холт. Прошу меня простить, — сказала Лилиана. — Мне нужно освежиться.

Она отошла. Не потому что хотела освежится. Потому что хотела уйти. От этого голоса. От этих ядовитых слов. От этой жалости. От всего.

Она шла через залы. Искала его. Не потому что скучала или действительно хотела найти. Потому что должна. Ее одиночество затягивалось и это уже выглядело странно. Идеальная жена не стоит в одиночестве у колонны, она должна быть подле супруга. Она должна была пресечь сплетни. Она должна была поддерживать дом Вейлов. Должна была быть достойной маркизой. Поэтому мужа надо было найти. И она искала. Как назло, навстречу не попалось ни одного лакея, ни одной служанки. В первой зале его не было. Во второй — тоже. Галерея была длинной и тихой. Портреты предков канцлера — надменные лица, тёмные рамы, глаза, которые следили за каждым шагом, — висели на стенах. Ковры заглушали шаги. Газовые бра на стенах горели приглушённо, и тени метались по потолку, как живые. Дверь в конце галереи была приоткрыта. Свет — тусклый, дрожащий. Звук — тихий, но отчётливый.

Стон.

Лилиана остановилась. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она не должна была подходить. Не должна была смотреть. Она знала это — всем своим существом, каждой клеткой, каждым нервом, — и всё равно шагнула вперёд. Потом ещё. Потом заглянула.

Селеста стояла лицом к двери, но на нее не смотрела.

Голова ее была запрокинута, лиф вишнёвого платья с глубоким декольте спущен с плеч. Карамельная кожа. Гладкая. Без единого изъяна. Плечи, шея, ключицы — всё открыто, всё выставлено напоказ, всё для него. Рубины на её обнаженной идеальной груди горели в полутьме, как капли крови. Как угли. Они отбрасывали алые искры и казались живыми.

Альдрик стоял перед ней. Близко. Очень близко. Так близко, что между ними не осталось воздуха. Его руки лежали на её обнажённых плечах. Большие пальцы — на ключицах. Медленно. Нежно. Так, как он не касался Лилианы никогда.

Селеста что-то прошептала ему на ухо. Лилиана не расслышала слов — только звук, низкий, гортанный, чувственный. Потом Селеста привстала на носках — легко, грациозно, как кошка, — и поцеловала его. Долго. Глубоко. Страстно.

Альдрик не отстранился.

Он ответил.

Его руки скользнули с её плеч на спину. Прижали. Крепче. Ближе. Селеста застонала — или это был он, Лилиана уже не понимала, не хотела понимать, — и пальцы брюнетки зарылись в его белые волосы, и её тело прижалось к его телу, и рубины на её груди блеснули в свете газового рожка, как последняя насмешка.

Лилиана не помнила, как вышла.

Не помнила, как прошла галерею. Как спустилась по лестнице. Как нашла свой экипаж. Как велела кучеру отправляться домой. Голос не дрогнул. Это было самое удивительное. Голос не дрогнул. Пять лет обучения. Пять лет дисциплины. Пять идеальных лет.

Она села в экипаж. Прислонилась к холодной бархатной спинке. Закрыла глаза. Экипаж тряслась по булыжной мостовой. Фонари проплывали за окном — один, другой, третий. Туман затягивал улицы. Вейлмар тонул в серой мгле.

Она не плакала.

Слёз не было. Что-то внутри неё — там, где было сердце — покрылось льдом. Как река Альд в январе. Как глаза её мужа. Как всё в этом доме, в этом городе, в этой жизни.

Она не имела права плакать, не имела права ни на что.

Экипаж катился по камням. Желтые фонари мелькали за окном. Вейлмар дышал смогом и туманом. Лилиана сидела с закрытыми глазами и не знала, что делать.

Глава 5. Дни отчуждения

Она не помнила, как вошла в дом. Помнила только, что миссис Прентис что-то говорила — спрашивала, всё ли в порядке, не подать ли чаю, не позвать ли горничную. Лилиана не ответила. Она прошла мимо, как автомат, что показывали в том году на промышленной выставке, поднялась по лестнице, вошла в свою спальню и закрыла дверь. Потом — заперла. Ключ повернулся в замке с сухим щелчком.

И только тогда её прорвало.

Не сразу. Сначала — тишина. Звенящая, как туго натянутая струна. Потом — дрожь. Мелкая, начавшаяся в пальцах и расползшаяся по всему телу. Она села на пол — прямо на холодный паркет, не снимая платья, не снимая сапфиров, — и обхватила себя руками. Её бил озноб. Как при лихорадке. Как при холере.

Она пыталась вдохнуть. Воздух входил в лёгкие — и не выходил. Горло сжалось. Что-то тёмное, тяжёлое поднималось из груди и душило. Она рвала ворот платья — пальцами, ногтями, — пока не почувствовала, что ткань трещит. Кружево на груди разошлось. Пуговицы посыпались на пол, покатились по паркету. Одна закатилась под кровать. Она сорвала душившее её колье с фамильными сапфирами, скинула туфли.

Она не плакала. Слёз не было. Было что-то хуже — сухие, рваные всхлипы, которые вырывались из горла, как рыдания без слёз. Она кусала губы, чтобы не закричать. Кусала до крови. Потом прижала руку ко рту. Потом уткнулась лицом в колени и сидела так, скорчившись, на полу своей спальни, в дорогом платье, в ошметках фамильных сапфиров, валявшихся на полу как дешевая бижутерия.

За дверью ходила прислуга. Она слышала шаги, шёпот. «Миледи? Миледи, вам плохо? Миледи, откройте…» Лилиана не отвечала. Она не могла говорить. Если бы она открыла рот, оттуда вышел бы не голос, а вой.

Она сидела так — час. Может, два. Угли в камине догорали. Газовый рожок она не зажгла. Темнота была милосерднее. В темноте не было видно сапфиров на запястьях. В темноте не было видно лица в зеркале. В темноте можно было представить, что ничего не случилось.

Но случилось.

Она видела их. Его руки на её плечах. Её пальцы в его волосах. Стон. Его или её уже не важно. Жаркий. Порочный. Она слышала его даже сейчас, в тишине спальни. Он звучал в ушах, как набат.

Она видела его спину. Широкую, прямую, напряжённую. И её грудь, карамельную, гладкую. Желанную женщину которую он целовал. Не Лилиану. Её.

Рубины. Оказывается она всем сердцем ненавидим рубины.. Они горели в памяти даже сейчас, в темноте. Как угли. Как кровь. Как приговор.

Она разжала руки. Пальцы затекли. Она посмотрела на них — в темноте, смутно, — и увидела кольцо. Тонкое золото. Подаренное на свадьбе. «Согласны ли вы…» — «Согласна». Она согласилась. Она думала, что это сделка. Оказалось — приговор.

Она сняла кольцо. Медленно, через сустав. Оно поддалось не сразу — палец распух. Но она стянула его. Положила на ладонь. Тёплое от руки. Тяжёлое. Чужое. Фамильное, как и все в этом доме.

Она не знала, что с ним делать. Не выбросила. Не надела обратно. Просто держала на ладони. Как держат осколок.

Он вернулся за полночь.

Она услышала, как хрустел гравий на подъездной дорожке. Как в тиши дома хлопнула входная дверь. Как поднялся по лестнице. Шаги — тяжёлые, усталые. Медленные.

Он подошёл к её двери. Остановился. Постоял. Она сидела на полу, прижавшись спиной к кровати, и смотрела на дверь. В темноте. С кольцом в руке.

Он не постучал. Просто постоял — и пошёл дальше. В свою спальню.

Она слышала, как закрылась его дверь. Тишина. Он лёг. Он спал. Или делал вид, что спит.

А она сидела на полу. И держала кольцо.

Утро пришло серым. Туман за окнами был таким густым, что фонари на набережной казались мутными пятнами — как будто кто-то дышал на стекло. Лилиана поднялась с пола. Тело затекло. Платье помялось. Сапфиры впились в кожу. Она сняла их — все, что остались, один за другим, — и положила на туалетный столик. Они лежали там, холодные и равнодушные, как чужие глаза.

Она умылась. Холодной водой. Из таза. Долго. Потом посмотрела в зеркало. Лицо — бледное. Губы — искусанные, в кровяных точках. Глаза — сухие. Красные, но сухие. Слёз не было. Она так и не заплакала.

Она оделась. Простое платье. Тёмно-серое, как утро. Без украшений. Без корсета. Без всего, что делало её маркизой. Волосы собранные в простой пучок, заколотый самыми простыми деревянными шпильками. Она спустилась в столовую.

Он был там.

Альдрик сидел во главе стола. В чёрном сюртуке. С драгоценной булавкой в шейном платке. Свежий, выбритый, с приглаженными белыми волосами. Он выглядел так, как будто вчера ничего не случилось. Как будто он спал спокойно. Как будто он не целовал другую женщину в галерее канцлерского дворца. Знал ли он о том что она из видела? Задался вопросом почему она ушла с приема одна, без него?

Он поднял на неё глаза. Прозрачные. Спокойные. Как лёд на реке Альд.

— Доброе утро, — сказал он.

Она остановилась в дверях. Смотрела на него. Долго. Он не отвёл взгляда. Он никогда не отводил взгляда.

— Доброе, — ответила она.

Она села напротив. Слуга подал кофе. Тосты. Варенье. Всё как всегда. Всё на своих местах. Она взяла чашку. Кофе обжёг пальцы. Она не заметила.

Они ели в тишине. Так было всегда. Но сегодня тишина была другой. Она давила. Она звенела. Она была полна слов, которые Лилиана не решалась произнести.

Она смотрела на его руки в перчатках. Он всегда носил перчатки. Даже дома. Даже за столом. Она никогда не спрашивала почему. Теперь уже верно и не спросит.

Она поставила чашку. Отодвинула тарелку.

— Альдрик, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Что ты делал в галерее?

Тишина. Долгая. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Между ними лежал стол — всего лишь дубовый стол, — но он казался пропастью.

— У меня были дела, — ответил он.

— Дела? — она горько усмехнулась. — Какие дела, Альдрик? Я видела вас. Видела, как она тебя целовала. Как ты целовал её. Я видела её грудь. И твои руки на её плечах. И после этого ты говоришь мне о делах?

Он не ответил. Он смотрел на неё — и в его глазах что-то дрогнуло. Что-то, чего она не видела раньше. Боль? Вина? Она не знала. Она не умела читать его. И за пять лет не научилась.

— Скажи мне, — прошептала она. — Скажи, что это не то, что я думаю. Скажи, что это было не то, что я видела. Скажи, что это было недоразумение. Скажи что-нибудь.

Он молчал.

— Альдрик.

Он поднялся со стула и подошел к окну. Он отвернулся от нее. Туман за стеклом. Смог. Серое небо. Он смотрел туда — долго, — и молчал.

— Ты не хочешь мне ничего объяснить? — спросила она. Голос дрогнул. Впервые за всё это время. За все пять лет. — Ты не будешь оправдываться?

— Не могу и не буду, — сказал он. Тихо. Сухо.

— Не можешь? — Она засмеялась. Горько. Коротко. — Что значит «не могу»? Ты не можешь сказать мне, что не изменял? Или не можешь сказать, что изменял? Что именно ты не можешь, Альдрик?

Он молчал.

— Я твоя жена, — сказала она. — Я твоя жена, Альдрик. Я живу с тобой пять лет. Я делю с тобой дом, стол, постель и имя. Я, как и обещала, была тебе хорошей женой. Я улыбалась твоим гостям. Я ждала тебя ночами. Я заботилась о твоем доме. Я верила тебе. Я доверяла. Я не слушала намеки, прорускала мимо ушей намеки. И теперь ты просто молчишь?

Он не обернулся.

— Скажи мне, — прошептала она. — Я прошу тебя. Просто скажи мне. Почему?

Тишина.

Она встала. Отодвинула стул — он скрипнул по паркету, резко, как выстрел. И вышла из столовой. Не оглянувшись.

Она не плакала. Она не могла плакать. Что-то внутри неё — там, где было сердце — покрылось льдом. Как река Альд в январе. Как глаза её мужа.

Она прошла в свою спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. Посмотрела на кольцо, которое оставила на туалетном столике. Тонкое золото. Оно лежало рядом с сапфирами. Такое же холодное. Такое же чужое.

Она не знала, что делать. Ее этому не учили. Ее учили быть хорошей женой, но не учили что делать, если муж не хорош, если он предаст.

Она уговаривала себя, что поняла всё неправильно. Что это было всего только недоразумение. Может быть, виновата она сама? Может, она была ему плохой женой? Но он ничего не отрицал, не сказал «нет», не стал оправдываться. Отноворился сухим «не могу». Так не отвечают невиновные. Если бы он любил её, если бы хотя бы дорожил ею, он бы хоть что-то ответил. Если бы не изменял, объяснил бы, нашёл слова, доказал. Он молчит. Значит, всё правда. Значит, она для него — никто. Мебель. Дорогая, изысканная мебель, которую держат в доме для приличия. А любят других — ярких, смеющихся, карамельных. Она не имела права ни на что. Даже плакать.

Неделя прошла как во сне. Или как в аду. Она не могла отличить.

Они спали в разных комнатах — как и раньше, но теперь это было другое. Раньше это было расстоянием. Теперь — стеной. Они не разговаривали. Они виделись за завтраком — молчали, — и потом он уходил. Опять до глубокой ночи. До утра. Иногда не приходил вовсе. Записки прекратились. Он больше не писал. Было незачем. Он просто не приходил.

Лилиана ходила по дому как тень. Она занималась счетами — механически, не видя цифр. Она разговаривала с прислугой — ровным голосом, без эмоций. Она не выходила из дома. Не принимала гостей. Не отвечала на письма. Она ждала. Чего — она не знала. Может, объяснений. Может, извинений. Может, чего-то, что перевернёт всё обратно. Но ничего не происходило.

Она думала о том, что если он даст ей хоть что-то, хоть какое-то объяснение она сможет за него зацепиться, поверить, принять и все будет как раньше. Даже если он солжет. Но он не лгал, он молчал.

Дом превратился в склеп, и кажется, даже слуги стали передвигаться незаметнее, чтобы случайно не побеспокоить призрак в который превратилась их хозяйка.

Миссис Прентис смотрела на неё с тревогой. Горничные шептались за её спиной. Дом затих — как затихают дома, в которых случилось несчастье. Газовые рожки горели ровно. Часы тикали. Время шло. Лилиана этого всего не замечала.

На третий день она нашла карту.

Она искала в его кабинете счета — на уголь, соль, платья, благотворительность и много на что еще. Она передавала их на проверку и согласование и забирала с уже подписанными банковскими чеками или распоряжениями в банк для оплаты. Она открыла ящик стола — тот, который всегда был заперт, но сегодня он был открыт, — и увидела кое что странное.

Две карандашные зарисовки, скатанные в трубку и перехваченные лентой. Лилиана развернула их.

Первый лист — Хизердейл. Вересковые холмы, скалы, ветер, оставшийся где-то между штрихами. Карандаш шёл легко, уверенно, оставляя дымчатые полутона; казалось, рисовали не место, а воспоминание о нём.

Второй — детская. Комната, залитая светом. Южные окна, камин, колыбель. Свет ложился на стены так щедро, что бумага, казалось, теплела под пальцами.

Лилиана смотрела. Долго, не отводя глаз. Потом сложила листы — аккуратно, по прежним сгибам. Вернула в ящик. Закрыла.

Она не знала, что он так сильно хотел детей. Возможно они могли вместе уехать в Хизердейл, в дом, где ждала детская с окнами на юг. Не сбылось.

Выйдя из кабинета, она закрыла дверь и прошла в свою спальню. Села на кровать, взглянула на кольцо. Оно всё ещё лежало на туалетном столике, рядом с сапфирами. Слуги не посмели их трогать — только собрали обрывки ожерелья и положили на столик.