Осколки Хрустальной ночи

Заметив замешательство своего спутника, девушка забеспокоилась, и затея с квартирой как-то сразу потеряла свою привлекательность: может быть, ей не стоило приглашать сюда Клауса? И что вообще они будут делать одни в пустой квартире?

Она нервно повторила:

– Проходи, не бойся. Здесь никого, кроме нас, нет.

Клаус недоверчиво нахмурился:

– Чья это квартира?

– Гольдманов. Точнее сказать, раньше это была квартира Гольдманов, а теперь она ничья. Гольдманы на прошлой неделе эмигрировали в Америку, а ключи оставили моим родителям на всякий случай.

– Гольдманы тоже были евреями?

– Почему были? Они и сейчас евреи. Моя мать и фрау Гольдман дружили с детства, и Гольдманы знали меня с самого рождения. Я часто сидела с их маленькой дочкой Анной. Раньше Гольдманы ходили по вечерам куда-нибудь развлекаться – то в ресторан, то в театр. Их Анна была славной девочкой, и я охотно соглашалась за ней присмотреть, а герр Гольдман щедро платил мне за услуги. Это был мой первый заработок, которым я очень гордилась. Потом вышли эти дурацкие новые законы. Евреев перестали пускать в общественные места, вечерние развлечения у Гольдманов закончились, а вместе с ними закончился и мой заработок. А теперь они и вовсе уехали в Америку, а ключи от квартиры оставили моим родителям.

– А ты их украла?

– Ничего я не крала! Просто взяла их на время, а потом верну на место. Эти ключи все равно никому не нужны. Мама сказала, что она не будет следить за этой квартирой, потому что Гольдманы никогда уже в нее не вернутся, и квартиру рано или поздно отдадут какому-нибудь офицеру из гестапо. Но пока ее никому не отдали, она наша! Снимай свое пальто и будь как дома.

Клаус не спеша расстегнул пальто и плюхнулся на диван, все еще озираясь по сторонам:

– А квартирка-то ничего! И даже диван есть! Сейчас мы его проверим! Иди ко мне!

Фанни радостно пристроилась рядом с юношей и обняла его:

– Я так боялась, что ты сегодня не придешь!

Клаус прервал ее бормотание нежными поцелуями:

– Глупенькая! – прошептал он, продолжая ее целовать. ― Я же сказал, что приду! Я обещал, а ты знаешь, что я всегда держу свое слово! Отец говорит, что мужчина должен всегда держать свое слово!

– А женщина что, не должна?

– Женщина тоже, наверное, должна. Но женщины ― существа слабые и ветреные, поэтому если они не держат свое слово, мужчины должны их прощать.

– Странная философия. Но тебе, наверное, виднее, ты ведь у нас философ.

– Я не философ, я поэт.

– Если ты учишься на философском факультете университета Альбертины, значит, ты философ. Ну и поэт, конечно. Философы могут быть поэтами, но не каждый поэт может быть философом.

– Хороший поэт может быть философом.

– Конечно, может. Но ты же хороший поэт! Хороший? – Фанни любила поддразнивать Клауса, когда тот был в хорошем настроении. ― А может быть, не очень?

– Я хороший поэт, и ты это знаешь. Даже Инес Ригель говорит, что у меня есть талант.

Фанни резко отстранилась от юноши:

– Опять эта Инес? Ты, похоже, просто жить без нее не можешь. О чем бы мы с тобой ни заговорили, ты сразу: Инес считает так, Инес говорит этак. Все Инес и Инес. Уж не влюбился ли ты в эту Инес?

– Ты что?! Как я могу в нее влюбиться? Инес Ригель мой преподаватель, и к тому же она гениальная поэтесса. Несколько лет назад ей даже присудили очень престижную литературную премию, которую просто так не дают. У Инес потрясающие стихи! В них столько романтики, столько чувств! Я же читал тебе ее баллады, и ты тоже сказала, что они великолепны! Если бы я мог писать, как она, я был бы самым счастливым человеком на свете!

– Зачем тебе писать, как она? Пиши, как Клаус Кох. Не надо никому подражать.

– Я и не подражаю. Я просто говорю, что она гениальная поэтесса и отличный преподаватель. Нашему университету крупно повезло, что она у нас работает, и я горжусь тем, что могу назвать себя ее учеником.

– Ладно, Клаус, не оправдывайся. Если тебе так нравится эта Инес, то я за тебя рада. Может она и правда научит тебя чему-нибудь уникальному или передаст тебе какие-нибудь сакральные знания, которые откроют в твоем сознании божественный смысл бытия. Просто ты постоянно говоришь об этой Инес, и мне показалось, что ты к ней неравнодушен.

Девушка немного помолчала и кокетливо спросила:

– А может ты и правда в нее влюблен, только не хочешь мне в этом признаться?

– Как я могу в нее влюбиться, она же намного старше меня!

– Но она же не старуха! Она выглядит очень молодо, и фигурка у нее стройная. Интересно, сколько ей на самом деле лет? Тридцать? Тридцать пять?

– Тридцать восемь.

– Ага, вот ты и попался! Откуда ты знаешь, сколько ей лет, если ты в нее не влюблен?

– Это все знают. Она считается самым молодым профессором Альбертины и единственной женщиной-поэтессой в нашем университете. Но почему тебя так волнует Инес Ригель? Ты что, ревнуешь?

– Может и ревную. А ты хочешь, чтобы я тебя ревновала?

– К Инес? Но это глупо! Я же не ревную тебя к твоему Карлу, хоть и вижу, что он в тебя по уши влюблен.

– Да брось ты! Ничего он в меня не влюблен, и он не мой. Карл всего лишь сосед. Наши родители знают друг друга уже много лет. В детстве нас с Карлом дразнили женихом и невестой, но это ничего не значит. К тому же он меня совершенно не интересует.

– Зато ты его очень даже интересуешь. Он всегда смотрит на тебя своими масляными глазками так, словно хочет тебя проглотить. А на меня он смотрит так, будто я у него что-то украл.

Фанни кокетливо взглянула на Клауса и легонько ткнула его в бок:

– А может ты и правда у него что-то украл? А точнее говоря, кого-то?

Но Клаус шутку девушки не оценил:

– Что за глупости? Я же не виноват, что ты любишь меня, а не его. К тому же ты не обязана любить его только за то, что он еврей. И вообще, за что его любить? У него нет никаких талантов.

– Почему же нет? У каждого человека есть какой-нибудь талант. А что, люди любят друг друга только за таланты?

– Конечно! Вот ты, например, полюбила бы меня, если бы я не был поэтом?

– Не знаю. Может быть, и полюбила. А ты меня за какие таланты любишь?

– За то, что ты пианистка. За то, что ты такая красивая. И за то, что ты меня любишь. А любить, я тебе скажу, тоже талант нужен.

– А у тебя есть такой талант?

– Конечно, есть! Тебя же я люблю!

Фанни нежно прижалась к юноше, и они долго сидели молча, крепко обнявшись. Заметив, что Клаус все еще озирается по сторонам, девушка спросила:

– Клаус, а ты чего-нибудь боишься?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– У меня какое-то тревожное предчувствие. Мне кажется, что со мной случится что-то нехорошее, или что я потеряю что-то самое дорогое.

– А что у тебя самое дорогое? Что ты боишься потерять?

– Самое дорогое у меня – это ты. Больше всего я боюсь потерять тебя. Если я тебя потеряю, я не смогу жить.

Парень успокоил подругу долгим поцелуем:

– Не бойся, ты меня не потеряешь.

– Обещаешь?

– Обещаю, что я всегда буду с тобой. А чего еще ты боишься?

Фанни промолчала. Клаус почувствовал, что она напряглась в его объятиях, и повторил свой вопрос мягким шутливым тоном:

– Ну, давай, признавайся! Что еще пугает мою славную маленькую трусливую девочку? Чего еще она боится?

Но Фанни шутку не приняла и ответила ему тихим серьезным голосом:

– Знаешь, Клаус, мне иногда снится один страшный сон. Он совершенно нереальный, даже глупый, но я вижу этот сон уже много лет, с самого детства. Это один и тот же сон, но он каждый раз меня очень пугает, хотя я всегда знаю, чем он закончится. Я даже во сне понимаю, что это всего лишь сновидение, и когда я проснусь, все будет хорошо. Но после такого сна я всегда просыпаюсь в холодном поту и потом долго кутаюсь в одеяло и стучу зубами от ужаса.

Клаус оживился:

– Расскажи, это интересно! Сны – это тайна, которую нам еще предстоит разгадать. Недавно один студент рассказал мне о книге Зигмунда Фрейда «Толкование сновидений», но достать ее я не смог – все книги Фрейда были сожжены несколько лет назад.

Фанни пояснила:

– Мой сон – это не тайна, а просто детский ночной кошмар. Я даже знаю, откуда он взялся. Когда я была совсем маленькой, тетя Рахель однажды рассказала мне сказку про Снежную Королеву. Она рассказала ее так красочно и подробно, будто видела всю эту историю собственными глазами, но только конец у этой сказки было другой – его тетя Рахель придумала сама. В ее истории дети разбили Снежной Королеве ее драгоценное, но бесчувственное хрустальное сердце, и злая Королева исчезла навсегда.

Фанни немного помолчала, размышляя, стоит ли делиться с Клаусом своими переживаниями, но потом продолжила:

– Эта сказка произвела на меня такое сильное впечатление, что в ту ночь я не смогла заснуть. Мне казалось, что как только я закрою глаза, в комнате появится Снежная Королева, и ее хрустальное сердце разобьется на мелкие осколки прямо на моем ковре. На следующий день я провела эксперимент: когда мама ушла на кухню, я взяла ее хрустальную вазу и бросила ее на пол, будто нечаянно. Ваза действительно раскололась на крошечные кусочки. Мне тогда здорово влетело за эту вазу, но я собственными глазами убедилась, что хрустальное сердце можно разбить, но склеить его заново из мелких осколков уже невозможно.

Фанни снова замолчала, словно собираясь с мыслями, но Клаус ждал продолжения ее истории, и она не стала его разочаровывать:

– Вскоре после этого случая мы с мамой были в гостях у одной ее подруги, известной оперной певицы. В ее гостиной на рояле стояли подарки от поклонников, памятные сувениры и музыкальные награды. Среди них была одна фигурка, которая поразила меня до глубины души. Хозяйка сказала, что она называется «Аплодисменты»: две хрустальные руки, словно застывшие в беззвучных овациях. Хрустальные руки были прочно закреплены на куске розового мрамора, но мне казалось, что они парят в воздухе и от малейшего неосторожного движения могут упасть на пол и расколоться на тысячи сверкающих крупинок.

Девушка тяжело вздохнула, и в ее глазах заблестели слезы. Она отвернулась от Клауса и закончила свой рассказ почти шепотом:

– В ту ночь мне впервые приснился мой кошмарный сон, и с тех пор я вижу его очень часто. Этот сон всегда один и тот же. Мне снится, что мои руки вдруг стали хрустальными, что я не смогла их уберечь, и они разбились на мелкие кусочки. И в этом сне мне жалко не руки – мне жаль, что я больше никогда не смогу играть на фортепиано, и моя мечта стать профессиональной пианисткой так и останется неосуществленной.

Фанни вытерла слезы и добавила:

– После такого страшного сна я всегда просыпаюсь в слезах, а потом целый день радуюсь тому, что руки у меня не хрустальные, а самые обыкновенные.

Растроганный эмоциональным рассказом подруги, Клаус взял ее изящные руки в свои большие ладони и осыпал пальцы девушки поцелуями, приговаривая:

– Нет, твои руки не обыкновенные, твои руки замечательные. Хрустальные руки – это прекрасный поэтический образ. Я напишу про них стихи:

Руки

Хрустальные

Извлекают звуки

Музыкальные.

Или так:

Хрустальный звон хрустальных рук –

Волнует сердце этот звук.

Ну, или что-то в этом роде. Вот увидишь, скоро я сочиню стихи про твои хрустальные руки. Или даже целую поэму.

Фанни оживилась:

– Напиши мне волшебную поэму – такую, как молитва. Может быть, она избавит меня от ночных кошмаров.

Клаус самодовольно засмеялся:

– Хорошо, договорились! А теперь давай забудем про твои сны и займемся более приятными вещами.

На лице девушки появилась радостная улыбка. Клаус посадил ее себе на колени и начал целовать. Фанни счастливо прижалась к его груди, обвила руками его шею и осыпала поцелуями его лицо. После таких интимных разговоров чужая комната больше не казалась девушке заброшенной и неуютной: крепкие объятья любимого мужчины прогнали все ее страхи и сомнения, а робкий свет догорающих свечей вселил надежду на будущее. Но когда поцелуи Клауса стали более страстными и требовательными, Фанни резко отстранилась:

– Клаус, мы не должны этого делать!

Юноша нахмурился:

– Тебе что, неприятно?

– Мне очень приятно, но мы все равно не должны этого делать.

– Почему?

– Потому что я приличная девушка, а приличные еврейские девушки так себя не ведут.

– А как они себя ведут?

– Прилично.

– Что же неприличного в том, что мы любим друг друга?

– В этом ничего неприличного нет, но позволить мужчине делать все, что он хочет, девушка может только после свадьбы.

В голосе Клауса зазвучали язвительные нотки:

– А когда мужчина может позволить девушке делать все, что она хочет? Тоже только после свадьбы?

– Не знаю, мне об этом не говорили. Я же не мужчина!

– А что ты хочешь, как девушка? Разве ты не хочешь меня приласкать и доставить мне удовольствие?

– Конечно, хочу! Но я хочу выйти за тебя замуж и жить вместе с тобой до старости.

– И умереть в один день?

– Нет, умирать я не хочу! Я хочу, чтобы у нас были дети, много детей – трое или четверо. Мальчики и девочки. И чтобы все они были здоровы и похожи на тебя. Чтобы они занимались музыкой и получили хорошее образование.

– Ты хочешь, чтобы они стали музыкантами, как ты? Или поэтами, как я?

– Я хочу, чтобы они выросли честными и порядочными людьми, а кем они станут, это неважно. Пусть будут, кем захотят – музыкантами, поэтами, врачами, юристами. Главное, чтобы все они были счастливы.

Клаус продолжал иронизировать:

– Итак, подведем итог. Ты хочешь стать знаменитой пианисткой, выйти за меня замуж и воспитать трех или четырех детей. А какую роль в своих планах ты отводишь мне?

– Как какую роль? Самую главную! Мы будем вместе жить одной семьей, вместе воспитывать детей, ты будешь работать, я буду выступать с концертами. Мы же с тобой всегда об этом мечтали! Разве тебе самому хочется чего-то другого?

Парень с сомнением покачал головой и отвернулся:

– Я не знаю. Сейчас все так быстро меняется.

От такого неожиданного ответа Фанни примолкла и после неловкой паузы тихо спросила:

– Ты меня больше не любишь?

– Конечно, люблю! Просто мне кажется, что я еще не готов к серьезным отношениям.

– А к несерьезным готов?

Клаус рассмеялся:

– К несерьезным готов! Прямо сейчас!

У Фанни отлегло на душе, и она тоже засмеялась:

– На несерьезные отношения у нас сегодня времени уже не осталось. Мне уже пора домой. А если ты не против, то наши несерьезные отношения мы можем продолжить завтра вечером – здесь, в этой комнате. Ты придешь?

– Конечно, приду! Я же тебя люблю!

Фанни застегнула пальто и достала из кармана ключи от квартиры:

– Пойдем, Клаус, нам пора.

Клаус обхватил ее за талию:

– Я тебя провожу.

Глава 5

Семья Кохов жила в доме на набережной в большой квартире, которую Эльза Кох содержала в идеальном порядке и безукоризненной чистоте. Для фрау Кох уборка была ежедневным ритуалом, который она выполняла с особым рвением. Каждое утро, проводив мужа на работу, а сына на учебу в университет, Эльза Кох самозабвенно натирала специальным воском добротную деревянную мебель, полировала белоснежным полотенцем кухонную утварь, чистила одежду и обувь, наводила порядок в шкафах и комодах.

Своего мужа Франца Эльза побаивалась, а сына Клауса любила до безумия и гордилась им безмерно. Клаус был для нее воплощением всех материнских чаяний и надежд: красивый, умный и талантливый юноша, истинный немец, студент престижного философского факультета университета и даже поэт! Каждая мать мечтает, чтобы ее ребенок рос именно таким!

Франц Кох не разделял восторгов жены по отношению к их сыну – он считал Клауса чересчур изнеженным и слабовольным и всегда ворчал на Эльзу за то, что она слишком сильно его балует. Но фрау Кох знала, что ее супруг тоже любит их единственного сына, поэтому не обращала на упреки Франца никакого внимания. Ослепленная материнской любовью, она всегда и во всем потакала своему ненаглядному сыночку и никогда не делала ему никаких серьезных замечаний, делегируя все карательные функции воспитательного процесса строгому мужу.

Каждый вечер после работы Франц Кох отдыхал в своем любимом кресле, просматривая газету, а жена рассказывала ему новости прошедшего дня. В отличие от родителей Клаус домоседом не был: по вечерам он всегда стремился улизнуть из дома, чтобы не выслушивать нравоучения отца и не отвечать на его бесконечные расспросы. Но это удавалось далеко не всегда: если отец возвращался с работы в плохом настроении, избежать нотаций или наставлений на путь истинный было практически невозможно. В таких случаях Эльза всячески старалась нейтрализовать воспитательные порывы супруга и отвлечь его бытовыми проблемами, выступая своеобразным буфером между мужем и сыном и давая возможность Клаусу избежать проповедей отца.

* * *

На улице завывал ноябрьский ветер, но в гостиной Кохов было тепло и уютно. В камине весело потрескивали дрова, а большая бельгийская люстра с хрустальными подвесками в стиле Марии-Терезии наполняла комнату ярким светом. Франц Кох, как обычно, сидел в кресле, уткнувшись в газету, а преданная супруга старалась обеспечить ему максимальный покой и комфорт. Заметив, что муж отложил газету в сторону, Эльза свернула свое вязание и начала рассказывать ему городские новости:

– Наш Кенигсберг сейчас не узнать. Я сегодня была в центре города и хотела купить в кондитерской Сандлера ореховые пирожные, которые любит Клаус. Подхожу к кондитерской, а ее нет! Вместо нее там теперь скобяная лавка. Рядом оказалась какая-то женщина, и она сообщила, что Сандлеры всей семьей эмигрировали в Америку. Представляешь, все бросили и уехали!

Франц не поддержал удивление жены:

– А что ты хотела, Эльза? Ты же знаешь, что сейчас евреи бегут из Германии, как крысы с тонущего корабля. А что им остается делать, если новые законы не оставили им другого выбора? Но почему тебя это волнует?

– Как почему? Ты же знаешь, что у Сандлера была лучшая кондитерская в Кенигсберге. Где теперь мы будем заказывать торты к праздникам?

– Об этом можешь не беспокоиться. Ты хоть понимаешь, что в мире творится? Не сегодня-завтра начнется новая война, и я боюсь, что праздники у нас теперь будут не скоро. А ситуация сейчас такова, что многие евреи уезжают из страны куда только могут.

Эльза негромко добавила:

– Кстати о евреях. Франц, ты бы поговорил с Клаусом.

– О чем?

– Как о чем?! Тебя разве не волнует, что он все вечера пропадает неизвестно где с этой еврейской пианисткой?

– С Фанни?

– Да, с ней.

– Почему это должно меня волновать? Они с детства дружат.

– В детстве это было одно, а сейчас совсем другое. Ты видишь, какая она стала?

– Какая?

– Красавица! И глазами своими бесстыжими так и стреляет, так и стреляет!

Франц нахмурился:

– Ты это о чем?

– Да все о том! О том, что наш Клаус с нее глаз не сводит и ходит за ней везде, как приклеенный. Стоит ей только пальцем поманить, и он тут как тут.

– Что ты волнуешься? Пусть ходит, дело молодое!

Но Эльза не унималась:

– Франц, ведь это опасно! Она же еврейка! Ты что, забыл про наши новые законы?

– Эльза, неужели ты думаешь, что кто-то действительно будет исполнять эти новые законы? Это же абсурд! Евреи такие же люди, как и мы. Ну да, у них другая вера, ну и что? Кому это мешает? Они же не приходят к нам в дом со своими семисвечниками и не заставляют нас молиться их богам!

– Франц, по новым законам немцам запрещены не только браки с евреями, но даже внебрачные отношения. Любые нарушения грозят тюрьмой. Ты представляешь, что может случиться с нашим мальчиком, если эта девка его окрутит?

– Эльза, ты преувеличиваешь. Никто нашего Клауса не окрутит. И он уже давно не мальчик, а мужчина. Он взрослый человек и в состоянии контролировать свое поведение.

– Но он такой мягкосердечный и слабохарактерный!

– А кто в этом виноват?! Это все твое нежное воспитание. Это ты во всем ему потакала, вот он и вырос мягкосердечным и слабохарактерным. И вообще, что это за профессия для мужчины – поэт? Кем он будет работать? А когда у него появится семья, как он сможет ее прокормить? Одними стихами сыт не будешь!

Профессиональные перспективы сына (а точнее их полное отсутствие) беспокоили Франца Коха с того самого момента, когда Клаус выбрал для учебы в университете философский факультет. Франц считал, что гуманитарные науки – это баловство, а у мужчины должна быть нормальная профессия. При поступлении в университет Клаусу все-таки удалось настоять на своем, но отец так и не смирился с выбором сына и категорически не одобрял его стихотворчество. Эти разногласия часто становились причиной семейных споров, в которых Эльза всегда заступалась за Клауса. Материнская любовь Эльзы была безграничной и слепой: она восхищалась талантами сына, во всем его поддерживала и всячески старалась защитить от нападок отца. В глубине души Эльза мечтала о том, чтобы ее любимец стал знаменитым поэтом или известным философом, поэтому любые критические замечания мужа всегда воспринимала в штыки:

– Франц, но у него же талант! Он пишет замечательные стихи! Он учится на философском факультете – может быть, он станет вторым Иммануилом Кантом!

– Но поэт – это не профессия. И Кант со всей своей философией, насколько мне известно, зарабатывал так мало, что не смог даже жениться, потому что на содержание жены у него не было денег.

– Но сейчас другое время! Философский факультет Альбертины считается очень престижным, там учатся приличные люди. И преподаватели там хорошие.

– Время всегда одно. Вот если бы наш Клаус стал инженером, как я, или адвокатом, или финансистом, он мог бы неплохо зарабатывать, а в свободное время писать стихи. И тогда я был бы за него спокоен.

Но мать не сдавалась:

– А я уверена, что нашего мальчика ждет блестящее будущее! Если, конечно, он его не испортит, связавшись с этой еврейкой.

Увидев, что в гостиную вошел Клаус, Эльза замолчала, но Франц не хотел уходить от темы и переключил свое внимание на сына:

– А вот и наш поэт! Что нового в университете?

– Да так, ничего особенного: лекции, семинары.

Но отца такая отговорка не устроила:

– Неужели ничего нового нет? Ты же целыми днями в университете пропадаешь! У вас что, такое плотное расписание занятий?

– Да нет, расписание обычное. Но мне приходится еще и в библиотеке заниматься, книги разные читать, журналы научные. И философов тоже изучать нужно.

Мать попыталась сгладить напряжение:

– Вот и молодец, изучай!

Не обращая внимания на жену, Франц продолжил свой допрос:

– И что нового ты узнал в последнее время?

Эльза перешла в наступление:

– Франц, оставь ребенка в покое!

Но отец не унимался:

– Нет, мне интересно! Я плачу за его образование огромные деньги и имею право знать, на что они идут, чему учат моего сына на этом философском факультете и какую пользу ему принесут полученные там знания.

Клаус высокомерно взглянул на отца и заявил:

– У меня только одна новость: я подал заявление в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию.

Отец удивленно поднял брови:

– Вот это да! А ты говоришь, нет новостей! Когда это ты успел?

– Уже давно. Но пока еще неизвестно, примут меня или нет. Могут не принять, у них там серьезный отбор. Но мне Инес Ригель дала рекомендацию, а у нее в партийных кругах большой авторитет.

Франц продолжил допрос:

– Она что, всем дает такие рекомендации?

– Нет, только мне.

– И за какие такие заслуги она дала тебе рекомендацию в партию?

– Ни за какие. Инес говорит, что у меня есть талант. А еще они собираются организовать в нашем университете ячейку Национал-социалистического союза студентов Германии.

– А это еще что такое?

– Это особое подразделение партии, специально для студентов. Инес говорит, что меня могут назначить руководителем этой ячейки, если я буду членом партии.

– И что должен делать руководитель такой ячейки?

– Пока не знаю. Руководить, наверное.

Франц взглянул на жену:

– Вот видишь, мать? Человек в партию вступает, а ты все боишься, что его еврейка окрутит. Так что наш Клаус хоть и поэт, но голову на плечах он пока еще не потерял. Бог даст, человеком станет!

Клаус понял, что допрос окончен, и направился к двери:

– Ну ладно, я побежал!

Эльза забеспокоилась:

– Ты куда?

– В университет!

– На ночь глядя?

– Еще не ночь, еще только вечер!

Клаус вышел из подъезда и энергично зашагал по мокрому тротуару. Конечно, ни в какой университет он сегодня уже не собирался, но и стыда перед родителями за свой безобидный обман юноша тоже не испытывал. Он шел бодрым шагом в ту заброшенную еврейскую квартиру, которую вчера показала ему Фанни, и старался не думать о том, что на самом деле могло случиться с ее бывшими хозяевами.