Шрамы, которые не болят

Майя считала про себя. Двадцать три шага от внедорожника до первого шлюза. Сорок семь — до второго. Тридцать один — до лифта. Лифт шёл вниз три этажа. Потом ещё коридор, длиннее, метров двести.

Она не сбилась. Профессиональная привычка. Всегда знать, где находишься. Даже когда не видишь стен.

Её привели в комнату без окон. Два стула, металлический стол, прикрученный к полу, камера в углу под потолком. Стандартная комната для допросов. Но не ФБР — здесь не было двухстороннего зеркала. Только бетон, камера и запах.

— Ждите, — сказал сопровождающий и вышел.

Майя села. Положила руки на стол. Закрыла глаза.

И сразу же пожалела.

Комната была пропитана чужими страхами. Стены впитывали их годами. Каждый заключённый, который сидел здесь перед допросом, оставлял частицу себя — панику, надежду, отчаяние. Майя чувствовала это как электрический ток низкого напряжения. Невыносимо, но терпимо.

Она открыла глаза. Сосредоточилась на дыхании. Вдох — раз, выдох — два. Не впускать. Не впускать.

Дверь открылась.

Гаррет Хейл вошёл в комнату, как входит человек, который никогда не ждёт разрешения. Высокий, под два метра, с седыми висками и лицом, изрезанным глубокими морщинами. Глаза — светло-серые, почти прозрачные, как вода в горном озере. Смотреть в них было неприятно — они не отражали. Только поглощали.

На нём была простая серая рубашка с закатанными рукавами, без галстука, без знаков различия. Но Майя знала: этот человек мог уничтожить её одним звонком.

Он не сел. Обошёл стол, встал напротив, опёрся руками о столешницу. Посмотрел сверху вниз.

— Майя Ковач. — Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит и ещё больше приказывает. — Три года ты пряталась. И вот — приползла. Интересно, что страшнее: маньяк, который похитил твою сестру, или я?

— Вы, — сказала Майя без запинки. — Потому что маньяком можно манипулировать. Вами — нет.

Хейл усмехнулся. Коротко, без тепла.

— Умная. Это хорошо. Глупые долго не живут в «Сухом ручье». — Он выпрямился, заложил руки за спину. — Твой звонок заинтересовал ФБР. Не потому что ты особенная. Потому что я попросил. А я прошу редко.

— Вы хотите, чтобы я нашла убийцу вашей дочери.

Тишина повисла в комнате, как нож в воздухе.

Хейл не изменился в лице. Ни одна морщина не дрогнула. Но Майя услышала — там, глубоко внутри, пульс сбился на три удара. Всего на три. Но для неё это было как крик.

— Откуда ты знаешь про Хлою? — спросил он тихо.

— Слухи. ФБР не может раскрыть дело шесть лет. Оно стало легендой. «Убийство, которое молчит».

— Легендой. — Хейл отвернулся к стене, сделал шаг, другой. — Мою дочь убили в этой тюрьме, Майя. В моей тюрьме. Она пришла на экскурсию — выпускной класс криминологии. Кто-то завёл её в подвальный этаж, в старую котельную. Кто-то перерезал ей горло. Не быстро. Не аккуратно. Она умирала девять минут. Я знаю, потому что слышал её крик по внутренней связи. К тому моменту, как я добежал, было уже поздно.

Майя молчала. Она не могла ничего сказать. Потому что Хейл всё ещё не смотрел на неё, но его боль заполняла комнату — тёмная, вязкая, как нефть. Майя чувствовала её в горле. Свой собственный крик, застрявший где-то между грудной клеткой и позвоночником.

Она отгородилась. Вдох — раз, выдох — два.

— Вы знаете, что убийца — кто-то из заключённых или персонала, — сказала она.

— Знаю. И знаю, что у меня есть шесть лет улик, допросов, зацепок — и ноль результатов. Мои лучшие следователи упираются в стену.

— Потому что вы ищете мотив. А его нет.

Хейл резко повернулся.

— Что ты сказала?

— Убийца не хотел ничего. Ни мести, ни денег, ни власти. Он просто — убил. Как проверяют нож — на что способен. Такие люди не оставляют мотива. Они оставляют только пустоту.

— Пустоту, — повторил Хейл. — Знаешь, это слово мне уже говорили. Адвокат твоего «Шёпота». Он сказал, что ты — единственная, кто может услышать пустоту.

Майя похолодела.

— Вы знаете Стоуна?

— Я знаю всех адвокатов, которые суются в мою тюрьму. Лео Стоун приходит раз в месяц навещать клиента в блоке «А». Клиент без имени. Без истории. Просто номер — 734. Заключённые называют его «Шёпот». Говорят, он не разговаривает. Вообще. Только смотрит. И от его взгляда у людей начинаются судороги.

— Вы его допрашивали?

— Пытались. Он не издаёт ни звука. Ни страха, ни злости, ни желания сотрудничать. Психиатры говорят, что он — «белый шум». Сознание абсолютно тихое. Ни энцефалограмма, ни тесты на эмоции — ничего.

Майя вспомнила ощущение от одного имени «Шёпот» — холод по позвоночнику.

— Я должна его увидеть, — сказала она. — Это условие сделки.

Хейл снова подошёл к столу. Наклонился так близко, что Майя чувствовала запах его одеколона — резкого, с нотками можжевельника.

— Сделка, Майя, выглядит так. Ты получаешь временный иммунитет. Ты работаешь на меня. Ты допрашиваешь всех — каждого заключённого в блоке строгого режима. Каждого охранника. Каждого повара, каждого санитара, который был здесь шесть лет назад. Ты находишь убийцу Хлои. А я, после того как ты найдёшь, — я решаю, жить тебе или сдохнуть в канализации. Вопросы?

— Что насчёт сестры?

— Это твоя проблема. Если ты найдёшь мне убийцу — у тебя будет время и ресурсы искать Анну. Если нет — ты умрёшь здесь, и Шёпот может делать с твоей сестрой что захочет. Идёт?

Майя посмотрела в его серые глаза. Ни страха. Ни жалости. Только холодный расчёт.

— Идёт, — сказала она.

Её отвели в камеру. Маленькую, два на три метра, с койкой, раковиной и унитазом без крышки. Стены серые, как и везде. Ни зеркала. Ни телевизора. Только звуки — гул вентиляции и далёкие крики, которые долетали через несколько бетонных перекрытий.

Майя села на койку, обхватила колени руками. Ей не дали ничего — ни блокнота, ни ручки, ни телефона. Только тонкое одеяло и подушка в пластиковом чехле.

Она закрыла глаза.

И снова мир наполнился шумом. Но теперь это был не шум казино — поверхностный, бытовой, который можно было отсечь. Это был шум тюрьмы. Тысячи страхов, запертых в бетонных сотах. Страх перед насилием. Страх перед одиночеством. Страх перед тем, что завтра не наступит. Страх, который гниёт изнутри и просачивается сквозь стены.

Майя не выдержала. Открыла глаза. Но шум не исчез. Он был внутри неё теперь.

Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Не её дрожь. Чужая.

— Я больше не знаю, где начинаюсь я, — прошептала она в пустоту камеры.

Ответа не было.

Только далёкий крик заключённого — и тихий, едва уловимый свист воздуха в вентиляции.

Её новая жизнь началась.

Глава третья. Первый шрам

Утро в «Сухом ручье» не наступало. В подземных этажах не было окон, и время измерялось только сменой освещения — ровный, мертвенно-бледный свет люминесцентных ламп, который не менял яркости никогда. Майя проснулась от того, что услышала собственное сердцебиение. Слишком громкое. Слишком быстрое.

Она не помнила, когда уснула. Вчерашний вечер (или ночь — она уже не различала) растворился в череде коридоров, гермозамков, серых лиц. Хейл дал ей ровно двенадцать часов на адаптацию. «Потом приступишь, — сказал он у двери камеры. — У меня нет времени на твои сомнения».

Сомнений не было. Был только холодный, липкий страх, который она не могла отличить от чужого.

Майя села на койке. Голова гудела. Она потёрла виски — и почувствовала, как под пальцами пульсирует чужая боль. Не её. Вчера, когда её вели по коридору блоков, она уловила обрывок воспоминания какого-то заключённого — удары, сломанные рёбра, темнота. Осколок застрял под черепом, как заноза.

Она знала: так начинается заражение.

В ФБР у неё был ритуал. Перед каждым допросом — душ, медитация, визуализация стены. Кирпичик за кирпичиком она строила барьер между собой и чужим сознанием. Но здесь, в камере без душа, с единственным ржавым краном раковины, ритуал казался насмешкой.

Майя встала. Открыла холодную воду, плеснула в лицо. Посмотрела на своё отражение в стальной пластине над раковиной — тусклое, размытое, но узнаваемое. Пока ещё узнаваемое.

— Майя Ковач, — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо, съеденный бетоном. — Твою сестру зовут Анна. Тебе тридцать три года. У тебя нет детей. Ты никогда не убивала. Ты никогда не была в тюрьме по ту сторону стола.

Она повторяла это как заклинание. Четыре раза. Потом остановилась.

Дверь камеры лязгнула — электронный замок открылся. На пороге стоял охранник, которого она не видела вчера. Молодой, с бритой головой и пустыми глазами. Такие лица быстро забываются.

— Хейл ждёт, — сказал он. Голос без интонаций.

Майя вышла. Её не заковали в наручники — странно для первого дня в тюрьме строгого режима. Значит, Хейл либо доверял ей настолько, насколько вообще способен доверять, либо, что вероятнее, знал, что бежать некуда.

Коридор, лифт, ещё коридор. Охранник шёл на три шага впереди, не оглядываясь. Майя считала повороты, двери, камеры наблюдения. Двадцать семь камер только на одном участке. Восемь герметичных дверей. Три коридора с акустической изоляцией — пол, стены и потолок обшиты чёрным рифлёным пластиком. Здесь нельзя было крикнуть — звук гас, не пролетев и метра.

— Блок «Скорпион», — сказал охранник, когда они остановились перед массивной стальной дверью. — Самый строгий режим. Отсюда не выходят. Даже на прогулку.

— А кто здесь сидит? — спросила Майя.

— Те, кого уже некуда сажать. Психопаты, которым не помогают лекарства. Люди, которые убили своих сокамерников. Те, от кого отказались адвокаты. — Охранник набрал код на панели. — И один, который никогда не говорил ни слова.

Дверь открылась с шипением, как у медицинского автоклава.

Внутри блок пах иначе, чем основная тюрьма. Здесь не было хлорки. Здесь пахло человеком — потом, мочой, немытой кожей и чем-то металлическим, похожим на кровь. Но Майя знала: металлический привкус в воздухе — это не кровь. Это страх настолько старый и глубокий, что он разъел сами стены.

Длинный коридор с камерами по обе стороны. В каждой — окошко из бронированного стекла, за которым виднелась фигура. Одни сидели, другие стояли, третьи ходили по кругу, как звери в клетке. Майя старалась не смотреть на них слишком пристально, но её дар работал на полную мощность. Камера слева — старик, который шепчет одно и то же имя уже двадцать лет. Камера справа — молодой мужчина с лицом ангела, который смотрит в стену и видит лица своих жертв. Камера дальше — пустота. Не физическая — там сидел человек. Но его сознание было как выключенный телевизор: белый шум, рябь, ничего.

Майя замедлила шаг.

— Это 734? — спросила она.

Охранник кивнул.

— Шёпот. Не останавливайся. Хейл сказал, сначала работа с другими.

Она заставила себя идти дальше, но ощущение осталось — как будто кто-то провёл пальцем по её позвоночнику, не касаясь. Пустота. Абсолютная, шелестящая пустота. Впервые в жизни Майя встретила сознание, из которого не исходило ничего. Ни страха, ни боли, ни радости, ни злобы. Ничего.

«Как такое возможно?» — подумала она.

Ответа не было.

Комната для допросов в блоке «Скорпион» отличалась от той, где Майя вчера разговаривала с Хейлом. Здесь не было стола. Только два стула, прикрученных к полу, на расстоянии двух метров друг от друга, и стеклянная перегородка между ними. Не пуленепробиваемая — звукопроницаемая. Такие ставят в психиатрических клиниках для особо буйных.

— Подопечный сегодня — Карлос Родригес, — сказал Хейл, появившись из-за её спины. Он вошёл бесшумно, как и всё в этой тюрьме. — Прозвище «Эль Сапо» — «Жаба». Осуждён за убийство троих детей. Но мы подозреваем, что их было больше. Гораздо больше.

Майя взглянула на досье, которое Хейл положил перед ней. Тонкая папка. Фото — мужчина лет пятидесяти, лысеющий, с плоским лицом и водянистыми глазами. Родригес не выглядел монстром. Он выглядел как усталый таксист или дежурный в супермаркете.

— Почему я должна его допрашивать? — спросила Майя. — Дело Хлои не связано с педофилией.

— Связано или нет — ты узнаешь, когда поговоришь с ним. Родригес работал в тюрьме уборщиком в день убийства. Он видел всех, кто входил и выходил из котельной. Но он отказывается говорить с моими людьми уже шесть лет. Может, с тобой захочет. — Хейл скрестил руки на груди. — Или не захочет. Тогда ты идёшь дальше. У меня нет времени на сантименты.

— А если он заговорит — я получу его страх. Его память. Его...

— Я знаю, как работает твой дар. Мне плевать. Ты подписала контракт, Майя. Ты — живая система наведения. Наведи.

Он вышел.

Майя осталась одна в комнате. Через минуту с другой стороны стекла появился Родригес. Его привели двое охранников, посадили на стул, зафиксировали ремнями запястья и лодыжки. Он не сопротивлялся. Смотрел в пол.

Когда охранники ушли, Родригес поднял голову. Водянистые глаза уставились на Майю без интереса, без враждебности. Просто смотрели — и всё.

— Hola, — сказал он хрипло. — Ты новая. Красивая. Мне нравятся красивые.

Майя не ответила. Она закрыла глаза на секунду — настроиться. Вдох. Выдох. Стена из кирпичиков. Потом открыла.

— Карлос, — сказала она мягко, почти ласково. — Я не следователь. Я не хочу тебя судить. Я хочу понять.

— Понимать? — Он усмехнулся. — Никто не понимает. Психиатры говорят, я больной. Судьи говорят, я монстр. А я просто человек. У всех есть маленькие... секреты.

Он лгал. Майя слышала ложь не по словам — по пульсу, который был слишком ровным для человека, говорящего о секретах. Родригес не испытывал стыда. Он испытывал голод. Тот же голод, который она чувствовала у «Садовника».

— В день смерти Хлои Хейл ты был в котельной. Что ты там делал?

— Работал. Мыл полы. Уборщик — святая работа, мисс. Никто не замечает уборщика. А он всё видит.

— Кого ты видел?

Родригес наклонил голову. Его глаза заблестели — не слезами, чем-то другим. Интересом.

— А что ты мне дашь, если я скажу?

— Ничего, — честно ответила Майя. — У меня ничего нет.

— Есть. У тебя есть... тишина. Ты молчишь, когда другие кричат. Мне это нравится.

Он замолчал. И в этой тишине Майя услышала то, чего не ждала.

Не пульс. Не дыхание. Голос. Воспоминание, которое Родригес не произносил вслух. Он думал о нём — и её дар ухватился за эту мысль, как хирург за скальпель.

Это было видение. Подвал. Тусклая лампочка. Бетонный пол, холодный и влажный. И девочка. Лет семи. В синем платье. Она не кричала — она уже научилась не кричать. Её глаза были широко открыты, и в них не было страха. Было только одно: «Пожалуйста, не долго».

Майя почувствовала руки Родригеса. Своими руками. Тяжёлые, грубые пальцы, сжимающие маленькое горло. Она почувствовала восторг — тёплую, пульсирующую волну, которая поднималась откуда-то из живота и растекалась по телу. Восторг от того, что ты держишь чужую жизнь в своих ладонях. От того, что можешь нажать — и она оборвётся.

— Хватит, — прошептала Майя вслух.

Родригес улыбнулся. Он не знал, что она видит. Но чувствовал — что-то происходит.

— Тебе не нравится, ваша светлость? Ты хотела понять. Вот я и показываю.

Майя сжала подлокотники стула. Её пальцы побелели. Видение не уходило. Девочка в синем платье смотрела на неё теперь, и Майя знала: это не реальный ребёнок. Это образ. Символ. Но боль была настоящей.

Она сделала усилие. Визуализировала стену — серую, высокую, из крупного кирпича. Представила, как вдавливает видение в эту стену, как замуровывает его заживо.

Кирпичик. Кирпичик. Кирпичик.

Видение исчезло.

— Кого ты видел в котельной? — повторила Майя. Голос не дрожал. Руки — да, но она спрятала их под столом.

Родригес вздохнул. Разочарованно. Игрушка перестала быть интересной.

— Никого. Я никого не видел. Я сказал твоим начальникам сто раз — в тот день в котельной никого не было. Кроме неё.

— Кроме Хлои?

— Если. Она пришла одна. Смотрела на трубы, делала фото на телефон. А потом... — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — потом я ушёл. И она была жива.

— Ты врёшь.

— Проверь.

Майя проверила. Она нырнула глубже — туда, где Родригес прятал правду. Но на месте правды была только боль. Его боль, не чужая. Родригес действительно не видел убийцу. Он был в котельной за двадцать минут до смерти Хлои, ушёл — и вернулся уже, когда тело нашли. Он не убивал её. У неё не было синего платья. У неё была белая блузка и чёрные брюки. Убийца Хлои работал иначе — быстро, чисто, без восторга.

Майя вынырнула из его сознания, как из ледяной воды. В лёгких не хватало воздуха. Она поняла, что всё это время почти не дышала.

— Уведите его, — сказала она в микрофон, встроенный в панель перед ней.

Родригеса увели. Он улыбался на прощание.

Майя осталась одна. Она посмотрела на свои руки — и впервые заметила, что на запястьях появились красные пятна. Как будто её кто-то схватил. Крепко. Жёстко.

Это были следы пальцев Родригеса.

Она не понимала, как это возможно. Рациональный мозг знал: удушение девочки происходило в чужом воспоминании, а не в реальности. Но её тело реагировало так, будто она сама держала руки на чужом горле. Пальцы горели. Ладони зудели.

— Первый шрам, — прошептала она, вспомнив, как называла это в ФБР.

Хейл ждал за дверью. Он не спросил, что она узнала. Просто посмотрел на её запястья, на покрасневшую кожу, и его лицо осталось бесстрастным.

— Родригес не убивал Хлою, — сказала Майя. — Он даже не был рядом в момент смерти. Но он видел её за двадцать минут до. Она была одна. И, судя по его памяти, она кого-то ждала. Кого-то, к кому относилась не как к тюремному работнику. Она улыбнулась, когда посмотрела на часы.

— Кому?

— Он не разглядел. Убийца прятался за углом. Родригес помнит только тень — длинную, худую, в тёмной одежде. И запах. Табака. Дорогого.

Хейл замер.

— Табак в тюрьме запрещён. Курят только изредка, контрабандный, дешёвый.

— Значит, убийца был не из заключённых, — сказала Майя. — И не из персонала низшего звена. У него были деньги, чтобы курить хорошие сигареты.

— Или он просто затянулся перед тем, как войти, — возразил Хейл. — Не делай поспешных выводов. Это всего лишь запах.

— Это не вывод. Это данные. — Майя потерла запястья, пытаясь согнать чужое прикосновение. — Я даю вам то, что он видел. А вы уж сами решайте, что с этим делать.

Хейл кивнул. Его глаза на секунду потеплели — или ей только показалось.

— Ты как? — спросил он. Небрежно, как о погоде.

— У меня есть ещё девять минут. — Майя взглянула на настенные часы. — Родригес оставался в котельной после того, как Хлоя умерла? Я не успела спросить.

— Спросишь завтра. А сейчас — отдых. Медицинский осмотр. У нас есть врач, который работает с... особенными сотрудниками.

— Я не хочу к врачу.

— А я не спрашиваю. — Хейл повернулся. — Пошли. И, Майя... следующий допрос будет тяжелее. Родригес — цветочки. В блоке «Скорпион» есть те, кто убивал своих детей. Своих родителей. Своих любовников. Ты будешь не просто слышать их — ты будешь становиться ими. На минуту. На час. На день. Если ты не научишься чиститься, ты не протянешь и недели.

Майя посмотрела на свои всё ещё дрожащие пальцы. На красные следы, которые не исчезали.

— Научите, — сказала она.

Хейл усмехнулся — впервые за всё время не жёстко, а почти дружелюбно.

— Тогда первое правило, Ковач: никогда не ныряй глубже, чем нужно. Взял информацию — выныривай. Не любуйся чужой болью. Не примеряй её на себя. Ты не Родригес. Ты не убивал детей. Твоя сестра — не его жертва. Повторяй это, пока не поверишь.

— Я не верю. — Майя подняла глаза. — Я не знаю, где заканчивается моя боль и начинается его.

— Тогда притворяйся. Притворяйся достаточно долго — и это станет правдой. Так работают все в этой тюрьме. И ты тоже научишься.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Майя осталась в коридоре одна. Через бронированное стекло камеры 734 на неё смотрела пустота. Белый шум. Тишина, которая была громче любого крика.

«Ты следующий», — подумала Майя.

Пустота не ответила.

Глава четвертая. Человек, который забыл своё лицо

Медицинский блок «Сухого ручья» находился на первом подземном уровне, сразу над блоком «Скорпион». Туда вела отдельная лестница — узкая, винтовая, с перилами, покрытыми резиной, чтобы никто не поскользнулся, если вдруг побежит. Майя шла медленно. Её запястья всё ещё горели.

Врача звали Элис Чоу. Маленькая, суетливая женщина лет пятидесяти, с короткими седыми волосами и очками в толстой металлической оправе. Она не носила белый халат — только тёмно-синюю униформу, как у всего персонала тюрьмы, но с медицинской нашивкой на рукаве.

— Раздевайтесь до пояса, — сказала она, не глядя на Майю. Голос деловой, быстрый. — Садитесь на кушетку.

— Зачем? — спросила Майя, хотя знала зачем.

— Нужно зафиксировать исходное состояние. Хейл сказал, вы будете работать с ментальными отпечатками. Я должна проверять вас после каждого допроса. Кожные реакции, пульс, давление, рефлексы, — Чоу перечисляла, не поднимая глаз от планшета. — Если появятся органические изменения — мы их зафиксируем.

— Органические изменения?

— Синяки, которых не было. Шрамы. Изменение пигментации. — Чоу, наконец, посмотрела на Майю поверх очков. — Я работаю здесь пятнадцать лет. Видела людей, которые начинали кашлять кровью после допроса умирающего от рака. Видела, как у здорового мужчины отнялись ноги, потому что он слишком долго разговаривал с парализованным. Вы думаете, я поверю, что ваши запястья покраснели от аллергии на хлорку?

Майя молча сняла рубашку. Села на кушетку. Холодный пластик неприятно коснулся спины.

Чоу подошла ближе, взяла её руки, повернула ладонями вверх. Водила пальцем по красным следам, нажимала, спрашивала: «Больно?», «Здесь?», «А здесь?». Майя качала головой. Больно не было. Было чужое прикосновение — Родригеса, его грубые, потные пальцы, сжимающие горло девочки. Оно осталось на коже, как татуировка.

— Я выпишу вам мазь, — сказала Чоу. — Не поможет. Но вы будете думать, что помогает. Плацебо. Это единственное лекарство от вашей профессии.

Она записала что-то в планшет, потом добавила тише:

— Хейл не говорил мне, что вы — Ковач. Та самая. Из ФБР. Я читала вашу статью о психологической индукции в «Журнале поведенческих наук». Блестящая работа. Вы писали о том, что профайлер неизбежно заражается травмой объекта. Но вы не предложили решения.

— Потому что его нет, — ответила Майя. — Есть только отсрочка.

— Отсрочка до чего?

— До того, как вы перестанете отличать свои воспоминания от чужих. До того, как проснётесь однажды утром и поймёте, что не помните, как зовут вашу мать. Зато помните, как ваш отец бил вас ремнём — хотя ваш отец никогда вас не бил.

Чоу на секунду замерла. Потом сняла очки, протёрла их краем рубашки.

— И вы добровольно на это пошли? Ради сестры?

— А у меня был выбор?

— Всегда есть выбор. Умереть сразу или умирать по кусочкам. — Чоу надела очки. — Я буду честна с вами, Майя. Я не смогу вас вылечить. Никто не сможет. В лучшем случае — замедлить процесс. Но каждые две недели вы будете проходить тест на когнитивные искажения. Тридцать вопросов. Если в какой-то момент вы ответите на все тридцать как «не я» — мы сообщим Хейлу, и он примет решение.

— Какое решение?

Чоу не ответила. Она протянула Майе тюбик мази без названия.

— Наносите перед сном. И постарайтесь не думать о Родригесе.

— Он убил троих детей, — сказала Майя. — Я видела, как он это делал. Чувствовала его руки на их шеях.

— Нет, — жёстко сказала Чоу. — Вы видели его воспоминание о том, как он это делал. Разница огромна. Воспоминание — это не правда. Это версия правды, пропущенная через больное сознание. Вы приняли его версию. Вы поверили в неё. И ваше тело ответило.