Печать Стекла

Ольга Ефимова

Печать Стекла

Глава 1. Ночная смена

В мастерской пахло канифолью, горячим металлом и старой пылью, которая забивалась в щели между рамами и жила там десятилетиями. Аня Крылова любила этот запах больше, чем духи, кофе и свежий воздух. В нём было что-то честное: если пахнет паяльником и свинцом, значит, работа ещё не закончена.

За окном давно стемнело. Стекольный район засыпал рано — магазины закрывались, витрины гасили свет, редкие машины проезжали по мокрому асфальту, оставляя длинные полосы отражений. Аня сидела над последней секцией витража: тёмно-синее стекло, тонкая медная жилка, кусочек янтарного — как застывшая капля солнца в ночной воде. Она подцепила осколок пинцетом, примерила, подпилила край, вложила в свинцовую оправу. Работа была медленная, почти медитативная. Именно поэтому Аня брала ночные смены. Днём в мастерской слишком много людей, разговоров, чужих заказов. Ночью оставались только стекло, свет и она сама.

Телефон на краю стола дрогнул.

«Ты скоро?» — написал Дима.

Аня посмотрела на время. Половина двенадцатого. Она обещала вернуться к десяти.

«Заканчиваю. Купила печенье. Не спи?»

«Сплю», — ответил брат через минуту.

Аня улыбнулась. Дима всегда врал одинаково — коротко и с вызовом, будто сон был делом принципа.

Ему было пятнадцать. Он учился в школе с математическим уклоном, терпеть не мог историю, обожал собирать старые радиоприёмники и иногда смотрел на Аню так, будто она была не сестрой, а человеком, который слишком рано занял чужое место. После смерти отца прошло три года. За это время Аня научилась готовить одну и ту же пасту, подписывать дневник, проверять, не забыл ли Дима ключи, и не плакать при нём. Он научился не спрашивать, почему она возвращается так поздно.

Она убрала инструменты, накрыла витраж плёнкой, выключила паяльник. В мастерской стало тише. Где-то за стеной капала вода из плохо закрученного крана. Аня натянула куртку, сунула руки в карманы, проверила, на месте ли ключи. На выходе она, по привычке, взглянула на себя в старое зеркало в коридоре.

Отражение было усталым: бледное лицо, тёмные волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени. Ничего особенного. Но на секунду ей показалось, что зеркало моргнуло чуть позже, чем она. Аня уже давно не доверяла зеркалам. С тех пор как умер отец, у неё появилась странная привычка: она всегда смотрела в отражения внимательнее, чем нужно. Иногда ей казалось, что стекло живёт своей жизнью. Иногда — что это просто усталость.

Она вышла на улицу.

Стекольный район остался с тех времён, когда город ещё что-то производил. Теперь здесь были склады, мастерские, гаражи и длинные корпуса старого завода, которые никто не сносил, потому что дешевле было забыть. Ночью район выглядел особенно странно: тёмные окна, пустые витрины, фонари, половина из которых не горела. Аня шла быстро. Она знала дорогу наизусть: два квартала прямо, потом через двор, потом короткий путь мимо заброшенного цеха — и дом. Обычно она выбирала длинную дорогу, но сегодня хотела спать.

У цеха пахло сыростью и ржавчиной. Огромные окна были забиты фанерой, но кое-где стекло сохранилось — мутное, в трещинах, оно тускло отражало свет далёких фонарей. Аня шла вдоль стены и смотрела под ноги, чтобы не споткнуться о битый кирпич. И поэтому сначала заметила не движение, а отражение.

В одном из окон цеха мелькнула улица. Дорога, фонарь, её собственная фигура в тёмной куртке. Всё как должно быть. Но за её спиной, в отражении, стоял лишний человек.

Аня остановилась.

В окне за её отражением был мужчина в старом плаще. Лица не разглядеть — только силуэт, слишком неподвижный для прохожего. Аня обернулась. За спиной никого не было. Пустая дорога, мокрый асфальт, фонарь, мигающий на ветру.

Она снова посмотрела в стекло.

Мужчина всё ещё был там.

Сердце стукнуло сильнее. Аня сделала шаг назад, не отрывая взгляда от окна. Отражение повторило движение. Мужчина в плаще — нет. Он не сдвинулся, но теперь за ним, глубже в стекле, появились ещё трое. Тонкие фигуры в капюшонах. Они стояли полукругом, будто окружали его.

Аня хотела убежать и это было бы разумно. Позвонить Диме, сказать, что задержится, пойти другой дорогой, обойти завод стороной. Но ноги будто приросли к асфальту. Она смотрела в окно и понимала, что видит не отражение улицы. Отражение улицы было бы плоским, серым, скучным. А здесь, за мутным стеклом, был другой свет. Слишком яркий, слишком белый. И в этом свете мужчина в плаще медленно поднимал голову.

Из троих в капюшонах один выдвинулся вперёд и опустил руку на плечо мужчины. Аня не расслышала ни звука, вскрика, ни хруста стекла, ни даже дуновения ветра. Тишина нависла тяжёлым покрывалом, и от этой глухой неподвижности в ушах зарождался пронзительный звон.

А потом в отражении вспыхнул свет.

Свет не обжигал — он был пронзительным, словно остриё иглы, и ледяным, будто кромка стального лезвия. Он пронизал фигуру мужчины в плаще, и тот начал распадаться — не рушиться, не пылать, а именно рассыпаться на мириады крошечных осколков. Каждый из них на мгновение вспыхивал, а потом растворялся в воздухе, так и не коснувшись земли. Аня застыла, наблюдая, как плечи мужчины теряют плотность, становясь полупрозрачными, как черты лица дробятся на тонкие светящиеся линии, а плащ оседает, превращаясь в пустоту.

Она хотела закричать, но воздух застрял в горле.

Один из подростков в капюшоне повернул голову. Аня не видела лица — только бледный профиль и глаза. Свет фонаря отразился в них, и на секунду ей показалось, что глаза у него треснули. Как стекло, в которое ударили изнутри.

Он смотрел прямо на неё.

Ночь обволакивала город плотной вуалью, пряча в тенях чужие тайны.

А он всё смотрел сквозь стекло — на неё, будто в этом взгляде была вся его правда.

Аня отшатнулась. На этот раз отражение запоздало — всего на миг, но она это заметила. Её двойник в стекле остался стоять ещё полсекунды, прежде чем повторить движение. В окне подросток поднял руку. Не угрожающе. Скорее так, как поднимают руку, чтобы проверить, видит ли тебя кто-то.

Губы его шевельнулись.

Звук не прорвался наружу, но Аня поняла слова. Не услышала — прочитала по губам, по движению тени, по тому, как стекло отозвалось лёгкой дрожью.

— Она видит.

Второй подросток обернулся. Третий тоже. Теперь все трое смотрели на неё. Мужчина в плаще исчез. На его месте остался только серый след на стекле — как отпечаток ладони, который медленно таял.

Аня сделала шаг назад. Потом ещё один. Асфальт под ногами был мокрым и скользким. Она не помнила, как достала телефон. Пальцы дрожали. На экране было сообщение от Димы: «Ты где?»

Она не ответила.

В окне цеха один из подростков улыбнулся. Или ей показалось. Свет фонаря мигнул, стекло потемнело, и там снова отразилась только пустая улица. Никого. Только Аня, фонарь и дорога.

Она побежала.

Не оглядываясь, не разбирая дороги, через двор, мимо гаражей, мимо тёмных витрин, в которых её отражение то появлялось, то исчезало. Дом встретил её жёлтым светом в окне кухни. Дима не спал. Аня поднялась по лестнице, отперла дверь, вошла в прихожую и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты чего? — Дима выглянул из комнаты. В наушниках, с растрёпанными волосами, живой. — Я думал, ты уже не придёшь.

Аня медленно перевела взгляд с него на зеркало в прихожей. Тусклое стекло отражало только двоих: её — бледную, в куртке — и брата, неподвижно стоявшего в дверях. Всё остальное — подростки, мужчина в плаще, тот странный стеклянный свет — будто растворилось, исчезло без следа, словно и не было вовсе.

— Всё нормально, — сказала она. — Просто устала.

Дима пожал плечами и ушёл к себе. Аня ещё долго стояла в прихожей, не снимая куртку. Она смотрела на зеркало и ждала, что отражение снова опоздает. Но оно было послушным. Слишком послушным.

В ту ночь она впервые за три года заперла входную дверь на два оборота. И всё равно не смогла уснуть.

Глава 2. Стекло помнит

Утро пришло серым и мокрым, как будто город всю ночь стоял под душем. Аня не спала. Она лежала на диване в куртке, не сняв ботинки, и смотрела в потолок. В квартире было тихо — только холодильник гудел на кухне да за стеной у соседей бормотал телевизор. Обычные звуки нормальные. Такие, от которых должно становиться спокойнее.

Не становилось.

Она прокручивала в голове увиденное снова и снова, как плёнку, заевшую на одном кадре. В поле зрения мелькнули: мужчина в плаще, трое в капюшонах, свет — колючий, будто сотканный из ледяных игл. Осколки кружились в воздухе и таяли, не успевая коснуться земли. А в глазах подростка застыла странная трещина — словно по стеклу ударили изнутри. По его губам скользнули два слова: «Она видит». Фраза, которой не должно было прозвучать в этой тишине.

Аня опустилась на стул. В прихожей по‑прежнему висело старое зеркало в деревянной раме — ещё отцовское, с чуть потемневшими краями. Она вгляделась в него, будто надеялась поймать ускользнувшую деталь. Отражение не подвело: перед ней была всё та же усталая девушка — в тёмной куртке, с небрежно скрученным пучком, с тяжёлыми тенями под глазами. Ни чужих силуэтов, ни странного света, ни подростков — ничего лишнего.

— Показалось, — проговорила она, но собственный голос прозвучал жалко, будто пытался убедить её в том, во что сам не верил.

Аня поднялась, прошла на кухню, дрожащими руками налила воду в стакан. Руки всё ещё подрагивали, будто до сих пор ощущали отголоски того, чего не могло быть. Она выпила воду залпом, со стуком поставила стакан на стол и перевела взгляд на окно.

Во дворе всё шло своим чередом: дворник в яркой оранжевой жилетке сгребал мокрые листья, мужчина выгуливал собаку и неторопливо направлялся к подъезду, со стоянки выезжала машина. Обычная жизнь, равнодушная и размеренная. Мир не заметил никакой бури — да и не должен был. Он вообще редко замечал что‑то по‑настоящему важное.

В половине восьмого из комнаты вышел Дима — сонный, в наушниках, с рюкзаком, небрежно перекинутым через одно плечо. Он бросил на стол бутерброд, налил себе чай, сел напротив. Аня смотрела на него, и внутри у неё что‑то сжималось, а потом понемногу отпускало. Он был живой. Настоящий. Вот он — жуёт, морщится, обжигаясь горячим чаем, листает что‑то в телефоне, хмурится, будто весь мир сегодня слишком шумный. Никаких трещин в глазах, никакого стеклянного света, никакой неестественной тишины. Только обычный утренний хаос, который вдруг стал самым надёжным доказательством того, что реальность всё ещё держится.

— Ты чего смотришь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ничего. Просто так.

— Ты какая-то странная. Вчера прибежала, как будто за тобой гнались.

Аня хотела сказать правду. Хотела сказать: «Я видела, как человек рассыпался на осколки в отражении окна, и один из тех, кто это сделал, посмотрел на меня и сказал, что я „вижу“. И теперь я не знаю, что мне делать». Но вместо этого она сказала:

— Устала. Много работы.

Дима молча кивнул — он давно привык к таким ответам. Привык к тому, что Аня пропадает на работе допоздна, возвращается уставшей и порой замирает, уставившись в пустоту, будто видит там что‑то, недоступное другим. Он и не догадывался, что дело вовсе не в усталости. Не знал, что в её взгляде прячется настоящий, ледяной страх — тот, что не тает ни к утру, ни после чашки горячего чая, ни даже рядом с ним.

— Ладно, я побежал, — сказал он, вставая. — Вечером буду.

— Дим.

Он обернулся.

— Что?

Аня пыталась подобрать слова — такие, что смогли бы хоть немного его уберечь. Но не знала, от какой беды искать защиту, и потому в итоге выговорила лишь самое будничное:

— Ничего. Ключи не забудь.

Дима лишь устало закатил глаза и вышел. Дверь резко хлопнула, отрезав её от короткого, обманчиво обычного момента. Аня осталась в тишине, наедине с собой и с тихим стуком секундной стрелки.

Минут десять она просидела на кухне, не отрывая взгляда от стакана с остывшим, недопитым чаем. Потом поднялась, неторопливо оделась и вышла из дома. Путь её лежал не в мастерскую, а к заводу — туда, где воздух будто становился тяжелее.

Днём стекольный район не выглядел особенно зловещим — такой же, как любое заброшенное место: мокрые от дождя стены, ржавые ворота, окна, наглухо забитые фанерой. Но Аня шла медленно, вглядываясь в каждую деталь: в трещины на кирпиче, в тусклые отражения, в тени, что ложились под странным углом. Она остановилась у того самого окна.

Стекло было мутным, покрытым старыми разводами и слоем въевшейся грязи. В нём отражалась обычная улица — дорога, одинокий фонарь, лоскуток серого неба. И больше ничего. Ни намёка на тайну, ни отголоска того, что ей привиделось.

Аня подошла вплотную и приложила ладонь к стеклу. Холод был самым обычным — промозглый уличный холод, знакомый каждому, кто долго стоял на ветру. Она провела пальцами по тонкой трещине, будто надеялась нащупать хоть какой‑то след, хоть искру смысла. Но ничего не было: ни призрачного света, ни осколков, ни намёка на иную реальность. Только стекло, холод и тишина.

— Чёрт, — прошептала она. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Аня обошла здание кругом. Задняя стена выходила в захламлённый двор — там громоздились груды битого кирпича и всякого мусора. Взгляд зацепился за ржавую дверь: она была приоткрыта, будто звала войти. Аня толкнула створку — та скрипнула, поддаваясь. Внутри пахло затхлой сыростью и старой краской, запах будто въелся в стены за долгие годы запустения.

Цех оказался огромным — с высокими, теряющимися в полумраке потолками и рядами окон, где вместо стёкол теперь торчали куски фанеры. Свет пробивался сквозь щели узкими косыми полосами, выхватывая из темноты клубы пыли, медленно кружившиеся в воздухе.

Аня шагнула внутрь. Под подошвами хрустело битое стекло. Она прошла чуть дальше, остановилась в центре зала и медленно огляделась. Вокруг была только пустота — ни следов, ни странных отметин, ни тех самых осколков, что когда‑то таяли в воздухе, не долетая до земли. Лишь пыль, тишина и ощущение, что это место давно забыто всеми.

Уже собираясь уйти, она вдруг заметила на полу что‑то, что слабо поблёскивало в тусклом свете. Маленький кусочек стекла — он выделялся среди остального мусора. Аня присела, подняла его. Осколок был размером с ноготь, но совсем не похож на обычное битое стекло: гладкий, будто отполированный, а внутри — тонкий узор из пересекающихся линий.

Она повертела находку в пальцах. На свету рисунок проступил чётче. Сначала показалось, что это трещина, потом — будто чей‑то небрежный почерк. Но нет: это была буква. Одна‑единственная, словно выжженная в толще стекла, — «О».

Аня сунула осколок в карман куртки и поспешно вышла из цеха. На улице моросил мелкий дождь, капли оседали на волосах и плечах. Она шла быстро, не оборачиваясь, не замечая ничего вокруг. Не заметила и того, что за ней следят: на крыше соседнего здания неподвижно стояла фигура в капюшоне, провожая её взглядом. Фигура достала телефон и набрала номер — коротко, деловито.

В мастерскую Аня добралась к обеду, но работа не клеилась. Пальцы будто не слушались: она трижды ошиблась с размерами, дважды порезалась о стекло и в конце концов просто бросила всё, опустилась на стул и уставилась в стену. Осколок в кармане казался неожиданно тяжёлым, словно тянул вниз. Аня достала его, положила на стол. Буква «О» смотрела на неё, как крошечный немигающий глаз.

— Что ты такое? — прошептала она.

Осколок, разумеется, молчал.

Домой она вернулась раньше обычного. Димы ещё не было. Аня медленно прошла по квартире, проверяя каждое стекло, каждое зеркало — будто надеялась найти в них хоть какой‑то намёк, хоть тень того, что видела. В прихожей — всё нормально. В ванной — ничего странного. В комнате — тишина. На кухне — то же самое. Она даже остановилась у окна, вгляделась в собственное отражение в стекле. Всё было на месте. Всё было… обычным.

Усевшись на диван, она щёлкнула пультом — на экране замелькал какой‑то старый фильм. Аня почти не смотрела. Мысли крутились вокруг того, что она видела, и того, что этого, возможно, не было вовсе. В голове мелькнула странная, почти облегчённая мысль: а что, если она просто сходит с ума? Это было бы даже проще — всё объяснить безумием, не искать ответов, не пытаться соединить несоединимое.

Дима пришёл ровно в шесть. Бросил рюкзак в прихожей, прошёл на кухню и распахнул холодильник.

— Ты чего так рано? — спросил он, будто это было самое обычное дело.

— Решила отдохнуть, — ответила Аня, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А, круто, — равнодушно кивнул он, достал йогурт и сел напротив.

Аня смотрела на него. Он выглядел… нормальным. Немного уставшим, немного рассеянным — как любой школьник, которому хочется просто поесть и не думать про уроки.

— Как день? — спросила она, будто цепляясь за этот простой, привычный вопрос.

— Да нормально всё. Математичка заболела, вместо неё какая‑то незнакомая тётка пришла. Ничего толком не объяснила — просто кучу задач накидала. Я половину вообще не понял, там будто на другом языке написано.

— Скину, гляну вместе с тобой.

— Да не надо, сам разберусь, — буркнул Дима и ушёл к себе в комнату.

Аня осталась на кухне. Она снова достала осколок и положила его на стол. Буква «О» тускло поблёскивала в свете лампы, будто насмехалась над её попытками всё объяснить. Аня смотрела на неё, и в груди разрасталось что‑то тяжёлое, холодное, словно кусок льда. Она не могла понять, что это: предчувствие, липкий страх или просто изматывающая усталость, накопившаяся за день.

Вечер тянулся тихо, почти обыденно. Дима сидел в комнате, делал уроки, слушал музыку в наушниках, время от времени выходил на кухню налить чаю. Аня ушла к себе и принялась листать старые отцовские бумаги — те самые, что нашла три года назад, когда разбирала коробки. Папки с какими‑то расчётами, потрёпанные блокноты с неразборчивыми записями, стопка фотографий.

На одной из них отец стоял в окружении группы людей — человек десять, не меньше. Все в тёмной одежде, серьёзные, будто собрались не на обычную встречу, а на что‑то важное. Аня никого из них не знала. Тогда, три года назад, она мельком взглянула на снимок, отложила в сторону и забыла. А теперь снова вытащила его, вглядываясь в каждое лицо в надежде поймать хоть какую‑то искру узнавания. Но всё было чужим.

Отец на фото выглядел моложе — лет на тридцать или чуть больше. Он стоял в центре, смотрел прямо в объектив и улыбался той редкой, тёплой улыбкой, которую Аня почти не помнила. Рядом с ним — женщина с короткими светлыми волосами, за ней — мужчина в очках, дальше — ещё какие‑то люди, сливающиеся в одну смутную группу.

Аня перевернула фотографию. На обороте знакомым отцовским почерком было выведено: «Стражи. 2003». Ниже шли несколько имён. Она пробежала по ним взглядом, и одно вдруг зацепило внимание: «Ветров». Аня нахмурилась. Где‑то она уже слышала эту фамилию. Вот только где — никак не могла вспомнить.

В дверь тихо постучали. От неожиданности Аня вздрогнула.

— Чего там? — крикнула она чуть резче, чем хотела.

— Я спать, — проговорил Дима из‑за двери. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Шаги затихли. Аня убрала фотографию обратно в папку, потом легла на кровать и закрыла глаза. Сон не шёл. В голове бестолково кружились обрывки мыслей: осколок с буквой «О», подросток с глазами, будто треснувшими изнутри, шёпот «Она видит», фраза «Значит, своя»…

Она уже почти провалилась в тяжёлую полудрёму, когда услышала звук — тонкий, высокий, похожий на едва уловимый звон стекла где‑то очень далеко. Аня резко открыла глаза. Звук повторился. Он шёл из прихожей.

Она встала, вышла из комнаты. В коридоре было темно и непривычно тихо. Аня щёлкнула выключателем. Свет залил прихожую, и первое, что бросилось в глаза, — зеркало. По стеклу тянулась тонкая линия — от верхнего края до нижнего, наискосок. Трещина рассекала отражение, деля её лицо надвое. Глаза были на месте, рот был на месте, но что‑то неуловимо изменилось.

Аня наклонилась ближе, всматриваясь в трещину. И там, прямо в глубине стекла, она увидела это — букву. Одну‑единственную, будто выжженную изнутри. «Т».

Она отшатнулась, чувствуя, как по спине пробегает ледяной озноб, а сердце начинает колотиться где‑то у самого горла. Аня метнулась в комнату, схватила со стола осколок. Буква «О» по‑прежнему была на месте, холодная и неподвижная. Потом она снова выбежала в прихожую. Буква «Т» никуда не исчезла — она по‑прежнему мерцала в трещине, будто живая.

— О… Т, — прошептала Аня, словно пробуя буквы на вкус. — «От…»

Она не стала ждать, пока появится следующая буква. Схватила куртку, ключи и выскочила из квартиры. Дима спал, и будить его она не стала — просто не знала, что сказать. Не знала, что вообще делать. Она бежала вниз по лестнице, вылетела на улицу, в холодную, мокрую ночь, туда, где горели фонари и мир ещё казался хоть немного нормальным.

На остановке Аня остановилась, тяжело дыша. Достала телефон, набрала номер мастерской — никто не ответил. Потом набрала Дану, с которой иногда работала, — снова тишина. Она опустилась на скамейку и уставилась на тёмный экран. На часах было половина второго. Город спал, будто ничего не происходило.

Осколок в кармане был холодным, как лёд. Аня достала его, посмотрела. Буква «О» поблёскивала в свете фонаря. И тут она заметила ещё кое‑что: рядом, прямо на поверхности осколка, появилась другая буква. «Т». Она не видела, как это случилось, — просто посмотрела, и буква уже была там, тонкая, будто прочерченная раскалённой иглой.

— От, — сказала Аня вслух, голос прозвучал хрипло, почти чужим. — «Отдай»?..

Осколок молчал, равнодушно отражая тусклый свет.

Через час она вернулась домой. В квартире стояла глухая тишина — Дима спал. Аня прошла в прихожую. Зеркало теперь выглядело ещё страшнее: по стеклу разбежались уже три трещины, и в центре, в самом узле их пересечения, темнела новая буква — «Д». Аня смотрела на неё и понимала: это не совпадение. Не игра уставших глаз и не бред. Это было сообщение — чёткое, безжалостное, адресованное именно ей.

Не раздумывая, она накинула на зеркало полотенце. Потом прошла в ванную и так же закрыла полотенцем зеркало там. В комнате задёрнула штору на окне, будто плотная ткань могла удержать то, что прорывалось сквозь стёкла. Она не знала, поможет ли это. Не знала вообще ничего. Но смотреть на эти буквы больше не могла — они будто вытягивали из неё остатки спокойствия.

Она легла на диван, не раздеваясь. Осколок положила под подушку. Глаза закрылись сами собой. Усталость наконец взяла своё.

Ей снился стеклянный свет. Он был острым, как игла, и холодным, как лёд. Он проходил сквозь людей, и они рассыпались осколками. Аня стояла в центре цеха и смотрела, как мужчина в плаще исчезает. Она хотела закричать, но не могла. Голос не шёл. А потом кто-то положил руку ей на плечо, она обернулась.

Это был отец.

Он выглядел так, как на фотографии — моложе, чем она его помнила. Серьёзный, с усталыми глазами.

— Ты не должна была это видеть, — сказал он. — Но раз увидела — теперь слушай.

Аня хотела ответить. Хотела спросить, что происходит. Но он покачал головой.

— Не сейчас, ты сперва отыщи Марка — он всё растолкует. И береги Диму, слышишь? Береги его, Аня. Он — ключ.

— Какой ещё ключ? — прошептала она, будто голос отказывался звучать громче.

— Печать, — отец посмотрел на неё так, словно это была их последняя встреча. — Я спрятал её в нём. Прости…

Он растаял в воздухе. Аня резко проснулась, дрожа от ледяного пота.

В комнате стояла густая темнота. За окном по-прежнему уныло моросил дождь. Она лежала на диване, боясь пошевелиться, будто любое движение могло вернуть тот странный сон. Сердце колотилось где-то у самого горла. Аня скосила глаза на часы: пять утра. До школы оставалось ещё два долгих часа.