Астарта. Откровение. Книга 4

Мом нервы натянулись до предела, готовые лопнуть, как перегретые струны лютни.

— Серьезно? — мой голос прозвучал низким, опасным шепотом. — Определитесь уже — что вы хотите. Выдохните. Я не ведьма на вашем средневековом судилище и, на минуточку, не в XI веке живем! Алтарь дал добро. Оракул отправился в отставку. А теперь разрешите мне, черт возьми, наконец обнять сына и пережить этот кошмар без вашей... душевной компании.

Артамонов резко взметнул руку — жест, рубанувший воздух, как клинок:

— Это был не допрос, дорогая. — Его губы искривились во что-то между улыбкой и оскалом. — Прости, если мы напомнили тебе... охранников в аэропорту после двенадцатичасового рейса.

Его взгляд-скальпель скользнул по Кащеям. Те поникли, будто после десятичасового допроса у инквизитора. Интересно... Он все видел? И если да — как вообще допустил этот балаган?

— Не стану вас задерживать, — Артамонов поднялся со скрипом древних шестерен, будто механизм, приводимый в движение против воли. — Но настаиваю на личной беседе. Без... зрителей. Жду вас завтра. С сыном. Приглашаю... в свой дом.

Последние слова прозвучали мягко. Слишком мягко.

Я ответила едва заметным кивком и уже разворачивалась к выходу, когда раздался голос Ясного:

— Я провожу ее. — Он встал рядом, и в его ухмылке читалось: «Ну что, феечка, потанцуем?»

Тяжелое молчание нависло между нами, словно зловещий саван, сотканный из предчувствия урагана. Время будто застыло в нерешительности, боясь нарушить хрупкое равновесие на этом зыбком мосту, соединяющем прошлое и будущее. Стук наших шагов по мраморному полу отдавался гулким эхом, словно отсчитывал последние секунды до неминуемого взрыва.

Я не выдержала этой пытки и резко разорвала вязкую тишину:

— Кащеи из сообщества Туле… — мой голос прозвучал резко, словно скрежет стекла по металлу. — Мне нужны ответы. Как всегда.

— Знаю, — выдохнул он, и его голос звучал, как скрип старых страниц. — Кащеи... не опасны. Я не мог говорить с ними открыто — они бы разорвали меня за нарушение тайны Совета. Но сегодня ты... хорошо их проучила.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, но тут же погасло.

— Для Совета они — живые библиотеки. Помнят запретные гримуары, фундаментальные законы бытия, знают уязвимости в коде реальности... владеют языком Творения, — тем самым, на котором говорит Оракул...

Ясный вдруг вздрогнул, словно его пронзили клинком прямо в сердце.

— Какая сила сейчас бушует в тебе? — прошептал он почти надломленно. В его голосе дрожала обреченность, будто вот-вот оборвется тонкая нить. — И почему ты скрыла от меня то, что узнала?.. Возможно, тогда бы… Если бы я только знал… если бы догадывался…

— Доверия в этом мире не существует.

— Ты права, — прохрипел он, и в этих словах звучала капитуляция. — Я ослеп. Но теперь... теперь я вижу. И боюсь того, что вижу.

Ледяные пальцы страха сдавили мне горло. В его глазах читалось то, чего он не решался произнести вслух: «Ты стала тем, против чего мы всегда боролись».

— Серьезно? Меня одобрили… и крыльев черных больше нет, — медленно хлопая ресницами, я едва сдержала рвущийся наружу гнев: казалось, он вот-вот разорвет грудь ослепительной лавиной. — Опять упреки? Снова вопросы вместо ответов? Где же правда, которую вы так искусно хоронили все эти годы?

Его лицо исказилось. Боль — застарелая и невыносимая — проступила сквозь черты, словно ожог, проступающий сквозь дрожащие морщины памяти.

— Не все истины можно облечь в слова, — прошептал он одними губами, и в его глазах вспыхнул холодный отблеск древности — опасной и беспощадной. — Некоторые знания, как яд: они убивают не сразу. Медленно. Неотвратимо.

— Я не прошу утешительных сказок! — сорвавшись на крик, я ударила кулаком в каменную стену. Эхо разлетелось по опустевшему коридору, разметав мои слова, словно осколки. — Я требую правды! Здесь и сейчас!

Он застыл, обратившись в безмолвную статую — изломанную, как разбитая чаша. Его взгляд пронзил меня насквозь — холодный и бесконечно уставший. И вдруг в нем не осталось ничего, кроме страха и горечи. Не наставник — сломленный человек, потерявший все.

— Тогда так, — мои губы одеревенели, стянувшись в ледяную линию. — Без правды нет доверия. Без доверия — нет союза. Все кончено.

Он моргнул — коротко, как треснувшее зеркало. Почти незаметный кивок — и в этом движении отразилась вся боль мира, вся тяжесть прожитой жизни.

— Через час, — едва слышно бросила я. — Решайте, что для вас дороже: власть или правда. Если выберете — приходите. Они… — я кивнула в сторону своей комнаты, — заслуживают знать не меньше меня.

У самой двери он вдруг рванулся ко мне, схватил мою ладонь и прижал к своему израненному сердцу, словно хотел вернуть себе хоть крупицу тепла. Его мысленный голос был стоном, отчаянным криком человека, утопающего в собственных грехах:

— Прости… Прости меня, если сможешь. Я все разрушил. Все, к чему прикасался. Я — не отец, я — проклятие.

Не дав мне опомниться, он вырвался из моих пальцев и растворился в сгущающейся за спиной тьме. Я застыла с протянутой, коченеющей ладонью. Лишь когда леденящая пустота стала невыносимой, я еле-еле добралась до кровати и обрушилась на нее всем телом.

И тогда наружу вырвался не плач — звериный вой. Вой, копившийся годами, вопль навсегда искалеченного, одинокого, преданного ребенка.

Придя в себя, я молча бродила по комнате в томительном ожидании самого важного человека в своей жизни. Опустившись в кресло, я судорожно сжимала и разжимала пальцами подлокотники. Каждая секунда ожидания звенела в ушах, как натянутая струна, грозящая вот-вот лопнуть. Дима с Клавдией должны были вот-вот вернуться. Всем остальным я уже сообщила о решении Совета, и мы собирались в моей комнате, чтобы обсудить последние события.

Тихий стук в дверь заставил сердце замереть, а затем сорваться в бешеный галоп.

Губы безмолвно сложились в вопросе. Горячие слезы, прорвав плотину, хлынули по щекам. Я вскочила и, спотыкаясь о собственные ноги, бросилась к двери.

Он стоял на пороге. Его глаза — такие же, как у меня, — смотрели с бездонной нежностью. Нет, я не окаменела — я рухнула в эти объятия, как в спасительную пучину.

— Пришли... — выдохнула я, зарывшись лицом в его плечо. Его руки сжали меня так крепко, словно боялись, что я рассыплюсь.