Ключ с правом передачи, или Смертельное наследство

– Не волнуйся, бабушка, конечно, готова, но пусть это будет очень, очень не скоро. – На все воля Божья, – покачала головой Вера Николаевна, – а теперь давай поговорим о Серафиме.

– Да что там говорить, – махнула я рукой, – неужели ты думаешь, что я когда-нибудь брошу тетю Симочку? Она же мне как родная!

– Ни минуты не сомневалась, что услышу от тебя именно этот ответ, улыбнулась бабушка. – Просто хочу, чтобы ты всегда помнила: кроме нас с тобой, у сестер Кондаревых никого нет, они одни-одинешеньки на всем белом свете. Помогай им, навещай почаще или хотя бы звони…

– Ба, прекрати говорить так, будто тебя уже нет рядом! – взмолилась я. – А то у меня в глазах щиплет и мурашки по спине бегают.

– Извини, Лелечка, совсем не хотела тебя расстроить. Просто Сима очень дорога мне, и я хочу позаботиться о ней заранее.

– Кстати, ба, давно хотела тебя спросить: насколько я помню, тетя Сима и тетя Саша все время живут одни. Они что, никогда даже не были замужем?

– Почему же не были? Были, конечно. Просто не повезло им с мужьями!

– Неужели они их бросили?

– Вернее будет сказать, променяли…

– На другую женщину?

– Нет, на историческую родину.

– Ты шутишь? Не понимаю, как это?

– Какие шутки, деточка! Тогда это была настоящая трагедия.

– Почему же ты никогда об этом не рассказывала?

– Да как-то к слову не приходилось или, может, не хотела ворошить прошлое. Симочка до сих пор не любит вспоминать эту историю.

– Ну бабушка, – взмолилась я, – расскажи…

– Хорошо, слушай! – Вера Николаевна помолчала немного, глядя куда-то в окно, будто пытаясь восстановить в памяти события далекого прошлого, а потом неторопливо заговорила: Случилось это осенью 1958 года. Нам с Симой было по двадцать два года, Александре только-только исполнилось восемнадцать. У нас на носу последний учебный год и защита диплома, а Саша студентка первого курса Государственного музыкального училища имени Гнесиных. Музыка, мальчики и развлечения – вот что интересовало ее больше всего. Именно Александра познакомила нас с братьями Бергманами. Старший, Михаил, учился на четвертом курсе композиторского отделения и уже тогда серьезно увлекался джазом, младший, Давид, скрипач, юное дарование и ровесник Саши. И как-то само собой получилось, что симпатии сразу разделились. Нам с Симой понравился серьезный, целеустремленный Миша, а Санечка без памяти влюбилась во взбалмошного и непредсказуемого Давида. Первое время мы гуляли все вместе, впятером ходили в кино, в консерваторию и даже на танцы. Как же неловко было нашим кавалерам, ведь одной из дам постоянно приходилось подпирать стенку. Но однажды во время медленного фокстрота я заметила, каким влюбленным взглядом смотрит Михаил на Серафиму. С этого вечера под разными благовидными предлогами я отказывалась составлять компанию своим подругам, потому что, как ни прискорбно было признать, именно я оказалась третьей лишней.

– Неужели ты даже не попыталась завоевать расположение Михаила? – удивилась я. – Он ведь тебе тоже нравился, а в любви как на войне…

– Что ты, деточка! – Бабушка уставилась на меня с неподдельным изумлением. – Разве я могла помешать счастью своей лучшей подруги? Михаил и Симочка стали чудесной парой, и никого совершенно не удивило, когда через полгода они объявили, что подали заявление в загс.

Глядя на старшего брата, Давид недолго думая сделал предложение руки и сердца Александре, и та с радостью согласилась. Вот так жарким июлем 1959 года семейство Кондаревых отпраздновало сразу две свадьбы. По правде сказать, родители девочек были не в восторге от будущих родственников и не слишком верили в прочность столь скоротечных союзов, но ради счастья дочерей решили не вмешиваться.

– Ну а дальше-то что? – поторопила я неожиданно замолчавшую бабушку. – Чем закончилась вся эта история?

– Чем закончилась… Да ничем хорошим. В начале шестидесятых, видимо, предчувствуя скорый конец «оттепели», Бергманы засобирались в Израиль. Ехать решили всей большой семьей, но тут вышла неожиданная заминка. Ни Саша, ни тем более Серафима покидать родину не хотели. Девочки были сильно привязаны к матери, боялись, как отразится их отъезд на карьере отца-генерала, и совершенно не представляли себе жизни в чужой стране. Помню, как рыдала у меня на груди Серафима, разрываясь между любовью к мужу и привязанностью к семье. Однако семья победила. Братья Бергманы оформили развод и уехали на историческую родину холостяками, а девочки так больше никогда и не вышли замуж.

– Надо же, какая грустная история. Бабуль, мне искренне жаль, что у тети Симы так неудачно сложилась личная жизнь…

– Да… Вот такое яркое, но короткое счастье, а потом долгие годы одиночества. Ни мужа, ни детей, ни внуков… Но Симочка все равно не озлобилась, не превратилась в вечно брюзжащую старуху, а осталась таким же светлым и добрым человечком. Я умоляю тебя, Лелечка, не оставляй ее одну, ведь она любит тебя, как родную внучку. – Голос Веры Николаевны снова задрожал, и она торопливо отвернулась к окну.

– Бабуль, ну ты что? – я подвинулась ближе и обняла бабушку за худенькие плечи. – Я же пообещала, что никогда не оставлю тетю Симу, а у тебя нет оснований не верить моему слову.

– Спасибо, девочка, я знала, что могу положиться на тебя…

Спустя месяц после этого разговора у Веры Николаевны случился повторный инфаркт, «скорая» приехала слишком поздно, и, несмотря на все старания врачей, спасти ее так и не удалось… Через сорок дней после смерти бабушки ее обширная коллекция фарфоровых кукол перекочевала из однокомнатной квартиры на Чистых прудах в мою гостиную, а я взялась с усердием выполнять данное слово.

С тех пор прошло восемь лет, за это время Серафима и Александра Кондаревы стали мне по-настоящему близкими и родными людьми. Раз в неделю я непременно забегала в уютную квартирку в Потаповском переулке, чтобы занести продукты, попить чайку или просто поболтать со своими старушками, причем делала я это не из чувства долга и даже не ради светлой памяти моей любимой бабули, просто здесь мне было тепло и комфортно. Я могла часами говорить с Серафимой Сергеевной о куклах, которые к тому времени неизбежно стали и моим увлечением, или, свернувшись калачиком на старинном, с потертой гобеленовой обивкой диване, слушать, как играет Моцарта Александра Сергеевна. Надо отдать должное моим близким, они тоже привязались к старушкам. Максим безропотно таскал им по осени мешки с картошкой, а весной вывозил на дачу. Егор и Вероника искренне считали их своими бабушками и регулярно звонили, чтобы поздравить с праздником, справиться о здоровье или сообщить свои нехитрые новости. Вот так, не без помощи моей сердобольной бабули, наша и так не слишком малочисленная семья увеличилась еще на двух человек. Поэтому я совершенно не удивилась, когда во вторник вечером, около одиннадцати, услышала в телефонной трубке голос одной из моих старушек.

– Лелечка, прости, что так поздно, – слегка запинаясь, проговорила Серафима Сергеевна, – надеюсь, ты еще не спишь?

– Что вы, теть Сим, я раньше часу ночи никогда не ложусь. – Неожиданно на том конце провода послышались сдавленные всхлипывания. – Серафима Сергеевна! Насторожилась я. – У вас что-то случилось, давление, сердце прихватило? – Саша, Сашенька… – только и смогла пробормотать она в ответ. – Александре Сергеевне плохо? – догадалась я. – Срочно вызывайте «скорую», я буду у вас минут через двадцать…

– Поздно, Лелечка, Саша умерла… – Послышался глухой стук, и в трубке раздались частые гудки.

Первым моим порывом было бежать в чем есть к входной двери и срочно ехать в Потаповский, но, бросив случайный взгляд в зеркало, я поняла, что необходимо переодеться, шуба, наброшенная прямо на легкий домашний пеньюар, будет выглядеть по меньшей мере неуместно. Пока я второпях натягивала джинсы и водолазку, в мою голову пришла еще одна здравая мысль – зачем ехать в центр на метро, если можно разбудить мужа? Время сейчас позднее, машин на дорогах мало.

Максим мирно дремал перед телевизором, но, стоило мне только войти в комнату, он тут уже приоткрыл глаза.

– Солнышко, я не сплю, – как обычно, принялся оправдываться муж, – фильм такой интересный, невозможно оторваться.

– Срочно одевайся, – я бросила на диван рубашку и брюки, – едем в Потаповский, тетя Саша умерла.

– Как умерла? – Макс мгновенно вскочил с дивана и принялся суетливо одеваться. – От чего, Лель? Я ведь буквально на прошлой неделе возил их обеих на диспансеризацию. Тетя Сима охала, жаловалась на ноги и давление, зато Александра Сергеевна была огурцом…

– Ничего пока не знаю, – уже застегивая сапоги и набрасывая шубу, пробормотала я, – но скорее всего сейчас наша помощь нужнее Серафиме…

С момента разговора прошло от силы минут пятнадцать, а мы уже мчались по пустым московским улицам в сторону Потаповского переулка.

Серафима стояла у окна и пристально вглядывалась в темную декабрьскую мглу. Но освещенная тусклым фонарем дорожка, ведущая к их подъезду, по-прежнему была пуста. «Ну где же Санечка? с тревогой думала Сима. – Спектакль закончился полтора часа назад, от „Современника“ до дома двадцать минут медленным шагом. Ну ладно, плюс десять минут на поклоны и аплодисменты, еще десять на очередь в гардероб, и все равно ей давно уже пора быть дома». Сима снова взяла телефон и вот уже в который раз набрала номер сестры. «Телефон абонента выключен или временно недоступен», – донеслось из трубки. «Это-то как раз понятно, успокаивала себя Серафима, – небось выключила мобильник перед спектаклем, а включить, естественно, забыла. Где уж ей помнить такие мелочи! Ладно, подожду еще полчаса и пойду навстречу этой растяпе. Наверняка ведь встретила в театре кого-нибудь из знакомых и теперь стоит болтает в свое удовольствие… А я тут нервничай, переживай…»

Сима включила телевизор. По второму каналу показывали неплохой сериал про врачей, но ей никак не удавалось сосредоточиться на фильме, тревожные мысли о сестре не выходили из головы. Неожиданно ее мобильный, лежащий прямо под рукой, запел и завибрировал одновременно. Схватив телефон, Серафима облегченно вздохнула: «Ну слава богу, объявилась моя пропащая. Сейчас, конечно, будет оправдываться и врать напропалую, что спектакль задержали, телефон не работал, а в гардеробе была огромная очередь».

– Слушаю, – как можно более сухо бросила она.

Но вместо Сашиного веселого щебетания в трубке раздался совершенно незнакомый мужской голос:

– Кондарева Серафима Сергеевна?

– Она самая, – растерянно пробормотала Сима, – а вы, извините, кто и почему…

Но мужчина не дал ей договорить.

– Старший следователь Дубровин, – представился он, – кем вам приходится Кондарева Александра Сергеевна?

– Сестрой, – уже предчувствуя неладное, прошептала Сима, – а что с Сашенькой, почему вы…

Но следователь снова не дал договорить.

– С Александрой Сергеевной случилось несчастье.

– Что с ней? – отчаянно закричала Серафима. – Где она? Диктуйте мне адрес, я сейчас же приеду!

– Сейчас приезжать не нужно, – сухо проговорил Дубровин, – ваша сестра умерла.

– Умерла… – словно эхо повторила Сима. – Сашенька умерла?

– Да, – чуть мягче подтвердил следователь, – прямо в театре, во время спектакля…

– Да нет, это какая-то ошибка, – после небольшой паузы взволнованно заговорила Серафима, – этого просто не может быть! У нее в голове никак не укладывалось, что ее Сашенька, веселая сумасбродка и вечная командирша, никогда больше не вернется домой, не сядет за рояль, не начнет отчитывать ее за беспорядок в комнате и за вечно работающее радио. – Сашенька была совершенно здорова, еще сегодня утром она ни на что не жаловалась и выглядела просто прекрасно. И вообще, сестра на целых четыре года младше меня, ей рано умирать! Умоляю, проверьте все хорошенько, ведь бывают же ошибки?

– Серафима Сергеевна, я понимаю ваши чувства, – вздохнул Дубровин, – однако жизнь есть жизнь, и не нам решать, кому жить, а кому уходить первым. Врачи разберутся, от чего умерла Александра Сергеевна, а вас я прошу завтра, к девяти часам утра, приехать на опознание в морг двадцать четвертой больницы, это на Страстном бульваре, дом номер пятнадцать, найдете?

– Найду, – с трудом выдавила Серафима и повесила трубку.

Сердце бешено колотилось, глаза застилали слезы, дрожащими руками она набрала номер Лели Погодиной, последнего близкого человека, оставшегося у нее. Потратив на короткий разговор все силы, Серафима в изнеможении откинулась на спинку дивана. «Нет больше моей Сашеньки… И мамы нет, и отца, я осталась одна-одинешенька на всем белом свете. А значит совсем скоро придет конец знаменитому роду купцов Кондаревых. Хорошо, что меня сейчас не видит бабушка Пелагея, не такое будущее пророчила она своим потомкам». Неожиданно Серафима почувствовала острую боль в груди, после бешеного ритма сердце словно замерло и начало биться через раз, закружилась голова, навалилась смертельная усталость… «Я не могу умереть прямо сейчас, – убеждала она себя, просто не имею права. Фамильная тайна Кондаревых не должна кануть в небытие. Я передам свое знание Леле, пусть неродной по крови, зато близкой по духу… Ну где же сердечные капли? – Правой рукой держась за сердце, левой Серафима шарила по кофейному столику, куда обычно ставила лекарства. Каждое движение давалось ей с огромным трудом. Нет, ничего нет, значит, Саша убрала их на кухню в дальний шкафчик у окна. Нужно успеть добраться до кухни, пока боль не стала нестерпимой…» – только и успела подумать Серафима, прежде чем на нее навалилась густая темнота…

Глава 3

Начало

Купец первой гильдии Петр Никанорович Кондарев был личностью в Москве известной. Владелец винокуренного завода, прядильной фабрики, нескольких крупных магазинов, один из которых находился в Санкт-Петербурге, он также занимался торговлей льном и пушниной. Но основное богатство принес ему Кусинский сталелитейный завод, приобретенный им в 1865 году у купца первой гильдии Иллариона Андреевича Лугинина. Будучи по природе человеком деятельным и энергичным, Петр Никанорович тут же взялся за реорганизацию дела. За несколько лет он во много раз увеличил выделку металла, ввел разнообразные технические усовершенствования. С 1869 года на Кусинском заводе отливаются ядра и снаряды для царской армии, льются колокола для московских и санкт-петербургских церквей, а также налажено производство печного, архитектурного и художественного литья. В этом же 1869 году в личной жизни Петра Никаноровича Кондарева происходит важное событие: в конце апреля, накануне Пасхи, его жена Мария Никитична успешно разрешилась от бремени, подарив мужу долгожданного наследника. В семье Кондаревых уже было пятеро дочерей, но Петр Никанорович страстно мечтал о сыне. «Теперь и умереть не страшно, – твердил он жене, любуясь на орущего в люльке младенца, – ты только посмотри, богатырь-то какой, без малого четыре кило, настоящий Кондарев. Будет теперь на кого дело оставить! А значит, не канет в небытие род купцов Кондаревых».

Мальчика назвали Павлом, рос он шустрым, смышленым и развитым не по годам. В пять лет Павел уже бегло читал и считал до сотни. Петр лично занимался сыном и не раз с нескрываемой гордостью говорил жене: «Вот увидишь, Марусенька, этот чертенок далеко пойдет и меня еще переплюнет. Есть в нем купеческая жилка и хватка есть, а какой характер! Такому капиталы оставить не страшно, точно не промотает, еще и преумножит на многие тысячи». Мария Никитична только улыбалась да молча кивала в ответ, в душе считая эти разговоры результатом слепой отцовской любви и сильным преувеличением. «Ну какой может быть характер у пятилетнего мальца, думала она, наблюдая за расшалившимся Павлом, – какая там купеческая хватка, так, проказы одни да шалости».

Однако Петр Никанорович оказался, как всегда, прав. Вторую Московскую гимназию Павлуша окончил с золотой медалью и без проблем поступил в Императорскую практическую академию коммерческих наук, откуда выпустился с похвальным листом и жаждой деятельности. Старший Кондарев полностью доверяет сыну и поддерживает его самые рискованные начинания. В 1892 году им учрежден торговый дом «Петр Кондарев и сын». Павел вкладывает семейные деньги в развитие транспорта и промышленности, с позволения отца он покупает канатно-прядильную фабрику и организовывает там новое производство шпагата. Очень быстро фабрика становится доходной, так как качество выпускаемой там тонкой бечевы по ровности пряжи и чистоте плетения ничуть не уступает бечеве заграничной. Наладив прядильное дело, Павел берется за грузовые перевозки и организовывает компанию по транспортировке грузов водным путем. Справившись и с этим, Кондарев-младший уезжает на полгода на Урал. Там он занимается оптовыми операциями по торговле уральским железом и досконально изучает на практике сталелитейное дело. Отец оказался на редкость прозорлив: достаточно за короткий срок сын сумел значительно расширить и преумножить семейные предприятия. Все, за что берется Павел, приносит большие деньги, оборот торгового дома «Петр Кондарев и сын» неизменно растет и к 1900 году составляет уже более двух миллионов рублей.

Как все купцы того времени, Кондаревы считали себя обязанными часть заработанных денег возвращать обществу, поэтому вели активную благотворительную деятельность. На их пожертвования в Москве были построены три богадельни, детский приют и несколько бесплатных столовых. Дважды в год, на Рождество и на Пасху, Кондаревы устраивали у себя благотворительные балы, все средства от которых перечисляли в фонд Первой градской больницы. Именно на одном из таких балов Павел впервые увидел Пелагею Лямину.

Часы в гостиной пробили двенадцать. В преддверии предстоящего праздника все домочадцы улеглись спать пораньше, и, если не считать завывания январской вьюги да скрипа старых половиц, дом купца Лямина погрузился в сонную, густую тишину. И только в одной из комнат на втором этаже горел ночник, младшей дочери Филиппа Григорьевича Пелагее не спалось. Скрестив ноги по-турецки и закутавшись в пушистую мамину шаль, она сидела на массивной резной кровати под старинным балдахином и грезила наяву. «Неужели я наконец-то дождалась! – с волнением шептала девушка. – Мне исполнилось шестнадцать, и завтра состоится первый в моей жизни настоящий бал! Нет, я просто не могу в это поверить! – Пелагея прижала руки к груди, сердце бешено колотилось, словно готово было выскочить наружу. – Я чувствую, я знаю, это будет особенный день, день, который изменит всю мою жизнь!» Она сладко зевнула и потянулась к ночнику – спать, срочно спать! Ведь так гораздо быстрее наступит завтра! Но сон еще долго не шел к девушке, крутясь с боку на бок она представляла, как входит в огромный, заполненный незнакомыми людьми зал. На ней алое парчовое платье, украшенное страусиными перьями, на шее переливаются мамины рубины, а голову венчает брильянтовая диадема. «Кто это? – перешептываются все вокруг. – Почему мы раньше не видели эту красавицу?» А она все идет вперед, высоко подняв голову и не обращая внимания на любопытные взгляды. Неожиданно толпа расступается, и в дальнем конце зала Пелагея видит его… Вот так мечтая, девушка не заметила, как заснула и крепко проспала всю ночь. Разбудил ее только громкий стук в дверь.

– Полюшка, ты проснулась? – В комнату заглянула мама. – Вставай скорее, лежебока, вот-вот придет парикмахер, а тебе еще платье надо примерить…

Платье, выбранное родителями для первого выхода их дочери в свет, совершенно не нравилось Пелагее. Нежно-голубого цвета, предельно скромное, украшенное лишь оборками из тончайших французских кружев, оно казалось ей простым и слишком детским. Ни тебе алой парчи, ни страусиных перьев. Что касается маминых рубинов и брильянтовой диадемы, они тоже остались в мечтах, из украшений ей было позволено надеть лишь нитку жемчуга, да точно такой же жемчуг был вплетен в темные, густые волосы, уложенные на французский манер. Завивка волос, примерка платья, потом легкий обед и снова примерка. Такая суета, обычная для дня перед балом, продолжалась до самого вечера. К шести часам все многочисленное семейство купца Лямина собралось в зале на первом этаже, не было только Пелагеи.

– Из-за этой копуши мы пропустим все самое интересное, – крутясь перед зеркалом, заметила средняя дочь Катерина, – и вообще, семеро одного не ждут, поехали, папа!

– Не будь такой злой, Катюша, лучше вспомни себя во время первого бала!

– Вот именно, – поддакнула отцу Ксения, старшая из дочерей, – корсет тебе тянул, туфли жали, прическа разваливалась, а в завершение всего ты просто разрыдалась от страха!

Катерина обиженно поджала губы.

– А ты будто не волновалась перед первым выходом в свет!

– Еще как волновалась, вот только я-то не рыдала и не ругалась с парикмахером и модисткой, как ты.

– Прекратите, девочки, – Филипп Григорьевич строго посмотрел на спорящих дочерей, – иначе…

Но договорить он не успел, на верхней ступеньке лестницы показалась Пелагея, и все головы моментально повернулись в ее сторону.

– Вот это да… – удивленно выдохнул Василий, старший сын Лямина, – Полька-то наша настоящая барышня…

Филипп Григорьевич всегда знал, что его младшая дочь уродилась красавицей. Высокая, статная, она пошла в мать белизной кожи и тонкостью костей, зато от отца взяла густые, слегка вьющиеся каштановые волосы и темные, словно нарисованные кистью брови. Простое, но изысканное платье ладно облегало стройную девичью фигуру, выгодно подчеркивая все ее достоинства – круглые бедра, высокую грудь и тонкую талию… Пелагее не нужны были украшения и дорогие шелка, она сама была настоящим брильянтом.

«Да… такая в девках не засидится, – с долей сожаления подумал Лямин, – небось уже завтра от женихов отбоя не будет».

Бал был в самом разгаре, гремела музыка, по залу кружились нарядные пары. Вальс, полька, полонез, мазурка и снова вальс. Успех Пелагеи Ляминой превзошел все ожидания. Чтобы потанцевать с ней, кавалеры выстраивались в очередь. Утомившись от непрерывного кружения и светских разговоров, Поля улучила минутку между танцами и, выбрав укромное местечко в нише за колонной, остановилась перевести дух.

– Прячетесь от назойливых кавалеров? – раздалось у нее прямо над ухом.

Пелагея вздрогнула и оглянулась. В глубине ниши стоял молодой мужчина и с интересом разглядывал ее.

– Вы меня напугали! – огрызнулась Поля. – Надо было предупредить, что место занято.

– Зачем же! – пожал плечами незнакомец и даже слегка посторонился, чтобы девушка смогла полностью скрыться от посторонних глаз, при этом он чуть не наступил на подол ее бального платья. – Буду только рад такому приятному соседству. Не волнуйтесь, я вас не выдам. Я ведь здесь тоже прячусь.

– Прячетесь? – не смогла скрыть своего удивления Поля. – А вы от кого?

– Стыдно признаться, – смущаясь, пробормотал сосед, – от собственного отца! Он, видите ли, вбил себе в голову, что мне пора жениться, вот и водит невест одну за одной на смотрины.

– Ну а вы что? Выбрали кого-нибудь? – глаза Пелагеи хитро блеснули, и она с любопытством уставилась на высокого крупного незнакомца, с трудом помещающегося в узкой нише.

Его лицо с тяжелым волевым подбородком, широким открытым лбом и светлыми смеющимися глазами нельзя было назвать красивым, однако оно обладало тем самым обаянием, которое порой производит более сильное впечатление, чем совершенная красота. Пелагея вдруг поймала себя на мысли, что ей совершенно не хочется возвращаться в шумный, полный незнакомых людей зал, а хочется остаться здесь, в маленькой тесной нише, и до конца вечера болтать со смешным, неуклюжим незнакомцем.

– Какой там выбрал! Я даже имен этих невест не запомнил. По мне, они все на одно лицо. Да и мыслимое ли это дело, искать жену на танцульках? – Кстати, разрешите представиться. Павел Петрович Кондарев. А с кем я имею честь?

– Пелагея Лямина, – произнося свое имя, девушка почувствовала, как запылали ее щеки – Родные зовут меня Полей…

Глава 4

Прощание

Ключи от квартиры в Потаповском я подготовила заранее, еще в машине, но от волнения никак не могла попасть в замочную скважину.

– Дай открою, – Макс оттеснил меня от двери и, в два счета справившись с замком, первым вошел в прихожую.

В квартире стояла непривычная тишина, молчало даже вечно бубнящее Серафимино радио.

– Ты на кухню и в ванную, – на ходу сбрасывая сапоги, скомандовала я, – комнаты проверю сама. Только умоляю, Макс, разуйся, старушки ненавидят грязь, – по привычке бросила я и тут же осеклась… Ведь теперь у меня осталась только одна старушка. Серафиму Сергеевну я нашла в гостиной, просторной светлой комнате, когда-то служившей их деду Павлу Петровичу Кондареву кабинетом. Она полулежала на диване в неловкой позе, прислонившись правым боком к спинке и неестественно запрокинув голову. Однако дыхание было ровным, со стороны казалось, что она просто спит. Рядом на ковре валялись очки, газета и пульт от телевизора. Скорее всего, тетя Сима что-то искала на кофейном столике и поэтому скинула на пол все, до чего дотянулась.