Узник чужой воли

— Я не прошу Вас слепо верить мне - чужому, пришедшему со стороны Ваших недавних врагов. Я прошу Вас действовать, чтобы Ваш дядя, герцог Тремер, поднимаясь в Совете, имел в руках не робкие предположения и слухи, а железный аргумент – свидетельство, план. А для этого, — Тар посмотрел Альрику прямо в глаза, не с просьбой или угрозой, а с холодной, неизбежной констатацией, — ему нужно услышать это из моих уст. Лично. Сейчас.

Слово «сейчас» повисло в спёртом воздухе кабинета, тихое, но весомое. Альрик замер. Казалось, время в комнате остановилось. Треск поленьев, тиканье маятника старинных часов на каминной полке — всё отступило на второй план. В глазах графа метались призраки: образ разорённых усадеб, плачущих детей, насмешливые лица врагов в Совете, суровое лицо дяди… и юное, испуганное, но полное непоколебимой веры лицо Камиллы.

Борьба длилась недолго, но каждая её секунда была мучительной. Потом что-то щёлкнуло. Не в комнате, а внутри самого Альрика. Его плечи, бывшие неестественно напряжёнными, слегка опустились, но не от слабости — от сброшенного груза сомнений, он выпрямился, и в его осанке появилась та самая твёрдость, что отличает командира, принявшего самое рискованное в жизни решение, от человека, терзаемого страхом. Взгляд, прежде мечущийся, остановился на Таре, стал тяжёлым, пронзительным.

— Герцог, мой дядя, — сказал он резко, отрывисто, и его голос снова обрёл командирские, рубленые нотки, — находится не в столице, где каждое его слово подслушивают, а в глаза пялят. Он в Лесном Урочище - в своей зимней, охотничьей резиденции. До Урочища — три дня быстрой, безостановочной езды по прямой. По тихим лесным дорогам — все четыре, а то и пять.

Тар почувствовал, как у него внутри что-то холодное и тяжёлое сжимается в тугой комок. Три дня. Каждый час, каждая минута на счету, каждая может стать последней для Эхорта, для них самих.

— Мне нужен проводник, — сказал он. — Который знает не дороги, а тропы. Который сможет провести нас так, чтобы нас не увидели ни крестьяне, ни тем более чьи-то лазутчики.

Альрик несколько секунд молча смотрел на него, словно пытаясь разгадать последнюю загадку. Потом его взгляд стал тяжёлым, пронзительным — взглядом игрока, переставляющего фигуры на доске, где цена ошибки — жизнь.

— Нет, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Я не поеду с тобой.

Тар не дрогнул, лишь чуть сузил глаза, ожидая продолжения.

— Если я, граф Альрик Тремер, внезапно сорвусь с места с отрядом и умчусь в Лесное Урочище, — Альрик говорил быстро, отчеканивая слова, — это будет сигналом для всех, кто за нами следит. Для тех всадников на дороге, для шпионов в Совете. Они поднимут на уши всю округу. За мной потянется хвост, как за подбитым, но важным зверем и все дороги к дяде будут перекрыты.

Он подошёл к окну, откинул тяжёлую портьеру, выглянул в серый предрассветный сумрак.

— Твоя сила, Вальдес, не в титуле и не в охране. Твоя сила — в том, что ты никто. Призрак. Тень. И этим нужно пользоваться. — Он обернулся. — Ты поедешь не с графом. Ты поедешь с моим лесником, Хаггаром. Он знает такие тропы в этих лесах, о которых не догадываются даже волки. Он доведёт тебя до Урочища не за три дня, а за два, если не сломаешь себе шею в буреломе.

Тар почувствовал, как холодная ползучая тревога скользнула по спине. Он терял покровительство и снова становился беглецом, только теперь — в глубине чужого, враждебного леса с проводником, которого не знает.

— А Вы? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдал напряжения.

— Я останусь здесь, — Альрик усмехнулся, и в этой усмешке была горькая решимость. — И устрою представление. Начну открыто готовить усадьбу к обороне. Будем чистить рвы, проверять арбалеты на стенах, посылать гонцов к соседям с тревожными вестями о «бандах разбойников». Все подумают, что я заперся в своём гнезде, готовясь к осаде и что ты, жалкий беглец, всё ещё где-то бродишь в моих лесах. Их внимание приковано ко мне, к шуму, к движению, к знамени графа Тремера. А ты в это время… ты будешь уже на полпути к цели.

Он снова сел за стол, взял перо и стал быстро писать на новом, чистом листе.

— Это письмо к дяде. В нём я говорю лишь одно: человек, который предъявит эту печать, пришёл по моей воле и говорит вещи, которые я счёл жизненно важными. Всё остальное — твоя забота. — Он с силой прижал свою личную печать к воску. — Моя печать откроет тебе дверь. Но твои слова, Вальдес… твои слова должны будут открыть ему глаза. И если они окажутся пустыми или ложными… — Альрик поднял на него взгляд, в котором не было угрозы или злобы, лишь с холодная констатация факта. — …то герцог, мой дядя, велит повесить тебя как паникёра и смутьяна. А я, даже узнав, не смогу пикнуть в твою защиту. Не потому, что не захочу, а потому что мой долг перед домом будет выше. Ты всё ещё хочешь ехать?

В кабинете повисла тишина, густая и звонкая. Тар слышал, как за стеной пробили скрипучие часы — половина шестого. Рассвет близок, время на раздумья кончилось.

Он взвесил всё: одиночество, доверие к незнакомому проводнику, полную зависимость от силы своих аргументов. И кивнул один раз.

— Я еду.

— Тогда слушай, — Альрик подозвал его ближе, его голос стал тише, заговорщическим. — Хаггар — человек своеобразный. Молчалив, не смотрит в глаза, но он верен мне. Он будет вести тебя, кормить, показывать дорогу, но, если заподозрит подвох или предательство с твоей стороны… он исчезнет. И оставит тебя одного в самой глухой части леса, где даже птицы не поют. Понял? Доверяй ему в пути, но не жди от него дружбы.

Альрик дёрнул шнур колокольчика. Вошёл слуга.

— Хаггара. Немедленно. Дорожный паёк на троих на два дня. Всё — к старой кузнице у северного выгона. Тише мыши.

Через двадцать минут в грязной, пропахшей дымом и потом конюшне у покосившейся кузницы Тар и Леон стояли рядом с прислонившимся к косяку Хаггаром.

Он был высок и сух, как жердь. Лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, напоминало кору старого дуба, глаза, маленькие, цвета мутной воды, смотрели куда-то мимо них, в темноту сарая. На нём был потрёпанный кожаный камзол, плащ из грубой ткани, и за спиной висел не лук, а тяжёлый топор на длинном топорище — инструмент и оружие лесоруба.

— Он всё знает, — коротко сказал Альрик, появившись в дверях. Он протянул Тарy письмо и маленький, ещё тёплый от руки мешочек. — Провиант и немного серебра на крайний случай. Теперь вы его забота. — Он взглянул на Хаггара. — Лесным путём до усадьбы к ночи послезавтра. Без приключений.

Хаггар молча кивнул, не глядя на графа. Потом взглянул на Тара — быстрый, оценивающий взгляд по фигуре, по оружию, по глазам. И, не сказав ни слова, развернулся, взял поводья своего коня и тронулся шагом в сторону леса, чёрной стеной встававшего за оградой.

Тар в последний раз взглянул на Альрика. Граф стоял, скрестив руки, лицо в предрассветных сумерках было неразличимо.

— Удачи, призрак, — донёсся его тихий голос. — Постарайся не умереть до аудиенции. Это было бы… невежливо.

Тар не ответил. Он вскочил в седло, кивнул Леону, и они тронулись вслед за уходящей в темноту сухой, безмолвной фигурой Хаггара.

Они въехали в лес, как в воду — тихо, почти беззвучно. Хаггар не оглядывался, не проверял, едут ли они за ним, просто шёл, и его вороной, казалось, знал каждую кочку на этой невидимой тропе.

Понадобилось около часа езды в полной тишине, прежде чем Леон, подъехав так, чтобы впереди идущий Хаггар не слышал, прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Он отвратителен. Смотрит сквозь тебя, как на дерево, и мы должны доверить ему наши спины? Мы теперь верим на слово первому встречному леснику из дома наших недавних врагов? Это безумие, Тар.

Тар не сразу ответил. Он смотрел на спину Хаггара, на его плащ, сливающийся с тенью ветвей. Потом, так же тихо, парировал:

—Я тебе доверился, Леон. И ты предал. Я доверился Горту — и он погиб, спасая меня. Я доверился молодой девушке, у которой были все причины выдать нас властям — и она помогла. — Он повернул голову, и его взгляд в предрассветном мраке был холодным и усталым. — Доверие — не признак разума, Леон. Это ставка. В нашей игре на выживание ставки либо делают, либо умирают, так и не разыграв карты. Пока ставка на Альрика и его «отвратительного» лесника держит нас в седле, живыми и двигающимися вперёд — она себя оправдывает. А твоя… твоя старая ставка привела нас сюда, в этот лес, но я всё ещё не уверен, считать ли её выигрышной. Так что придержи свою ненависть и смотри в оба. Наш новый друг может быть кем угодно, но пока он ведёт нас к цели — он полезнее, чем твои сомнения.

Леон что-то хотел возразить, но лишь сдавленно крякнул и отстал, уткнувшись взглядом в гриву своей лошади. Его ненависть, теперь лишённая адресата, обрела новый, удобный фокус — молчаливую спину всадника впереди.

Их путь лежал не на северо-восток, а сначала строго на север, в самую гущу векового, непроходимого бурелома. Хаггар вёл их не по тропам, а между деревьев, по замшелым камням русла давно пересохшего ручья, под низко нависающими, покрытыми инеем ветвями елей. Местами приходилось спешиваться и вести коней в поводу, продираясь сквозь частокол мёртвых стволов.

Через несколько часов такого пути Тар понял гениальность плана Альрика. Здесь, в этой чащобе, не мог проехать ни один здравомыслящий всадник в боевом облачении. Здесь не было даже следа зверя — это была мёртвая зона, коридор между мирами, и их вёл через него человек, который, казалось, был частью этого мёртвого леса.

Тар дышал тяжело, но ровно. Кашель, который мучил его последние дни, отступил — то ли отвары Леона наконец подействовали, то ли просто не осталось сил. Он старался не отставать, чувствуя, что Хаггар не станет ждать.

Рассвет так и не наступил в полной мере. Серое, тяжёлое небо затянуло сплошной пеленой, и с него начал сеять мелкий, колючий снежок. Хаггар не останавливался, он просто замедлил шаг, натянул капюшон потуже и продолжал двигаться вперёд с упрямой, почти механической настойчивостью. Тар ехал, вслушиваясь в звуки леса. Но здесь звуков почти не было, только шорох снега по плащу, храп усталых лошадей да изредка — треск ветки под тяжестью налипшего инея где-то вдалеке.

Хаггар впереди вдруг поднял руку — первый жест за много часов. Они замерли. Лесник долго слушал, его голова была слегка склонена набок, как у старого лиса. Леон напрягся, рука потянулась к ножу за поясом.

—Что? — тихо выдохнул Тар.

Хаггар медленно обернулся. Лицо в капюшоне было неразличимо, но глаза, эти мутные водоёмы, впервые сфокусировались на Таре с конкретным, чётким смыслом. Он поднял палец к губам, а затем указал им в сторону, откуда дул слабый ветерок. Туда, где за стеной деревьев могло быть всё что угодно: овраг, поляна, или… другие путники. Он не сказал ни слова, но в этом молчаливом жесте было больше информации, чем в любой панике Леона: «Тишина. Опасность близко. Готовься.»

Потом он махнул рукой, давая знак двигаться дальше, но теперь его движения стали ещё более бесшумными, осторожными. Лесник повёл своего вороного не прямо, а начал петлять, выбирая путь по ещё более заросшим, почти непроходимым местам, заставляя их пригибаться под каждым суком.

Тар почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с морозом. Он не знал, что услышал Хаггар. Может, эхо далёкого рога, может, чужие шаги на снегу за грядой холмов, а может, просто голос самого леса, предупреждающий о том, что даже в этой глуши они — не одни.

Путь к герцогу только начался. И первое испытание в нём было не в умении говорить, а в умении выжить, чтобы до этой речи вообще дожить.