Узник чужой воли

Он положил ладони на стол. Руки были в старых, белых шрамах и веснушках - руки солдата, а не царедворца.

— Объясните мне, полковник, — Пагорт говорил тихо, но каждое слово было высечено из льда, — почему часовые на северном валу пахнут, как перегонный куб в разгар сбора винограда? И почему их сапоги сшиты из гнилой кожи, а подошвы отклеиваются от осенней сырости? Я видел эти сапоги, Берг. В них нельзя было выйти в ночной дозор. В них можно было только тихо сгнить от гангрены в ваших казармах.

Молодой капитан Верн не сдержал короткого, сдавленного выдоха. В его глазах вспыхнул огонь — не страха, а яростного одобрения. Берг стоял, не в силах вымолвить ни слова, его жирные пальцы судорожно цеплялись за край стола.

— Ваше превосходительство... это наглая клевета... недобросовестные поставщики...

— Поставщики уже дали показания, — отрезал Пагорт, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Моим людям три дня назад. Я приехал не для того, чтобы собирать улики, Берг. Я приехал дать тебе единственный шанс, который у тебя остался.

Глядя на разложившегося полковника, Пагорт ощутил знакомую горечь — тот самый сплав стыда и ярости, что сковал его в кабинете Моора. Его армия. До какой же пропасти она докатилась.

Маршал медленно перевёл взгляд на молодого капитана.

— Капитан Верн. Ваше мнение. Почему гарнизон «Воронья Скала» разложился до состояния гниющего трупа?

— Отсутствие воли и чести у командования, ваше превосходительство! — выпалил капитан, глядя прямо перед собой. — И дурной пример, идущий сверху!

— Пример, — безразлично, словно констатируя погоду, повторил Пагорт. Его пальцы нашли на поясе кортик. Он отстегнул его и положил на стол, прямо на разложенную карту. Глухой стук стали о дерево прозвучал в каземате словно падание топора на плаху. — Армия, полковник, — это тысяча зеркал, в которых отражается её командир. И если в этих зеркалах — вор, трус и пьяница, что, по-вашему, должно вырасти из этих тысяч? Что мы получим, когда Клим Косой постучится в ваши ворота не шайкой, а армией?

Он обвёл их взглядом, который был тяжелее свинца.

— Послезавтра сюда приедет ревизия господина Моора. Не комиссия — ревизия. С полномочиями проводить дознание на месте. Я приехал сюда, чтобы попытаться спасти то, что ещё можно спасти. Не твою шкуру, полковник. Офицерский корпус этого гарнизона. Потому что, когда начнут вешать твоих подчинённых за твои же прегрешения, виселицы не хватит на всех.

Пагорт поднялся. Его тень, огромная и безжалостная, снова накрыла их, заплясав на стенах в такт пляшущему пламени светильника.

— Капитан Верн, с этого момента и до особого распоряжения Вы — временно исполняющий обязанности коменданта гарнизона «Воронья Скала». Полковник Берг остаётся под арестом в своих покоях. — Он посмотрел на Берга, и в его взгляде не было ни ненависти, ни гнева — лишь холодное презрение утилизатора к испорченному инструменту. — Твоё дело, полковник, — это твоя единственная монета. Отдашь его завтра честно — возможно, отделаешься разжалованием и ссылкой в дальний гарнизон, где тебя сожрут вши. Попытаешься хитрить — взойдёшь на эшафот, и твоя голова станет украшением частокола. Выбирай.

Он повернулся и направился к двери, но на пороге обернулся, глядя на капитана Верна.

— И капитан... — его голос снова стал ровным, почти обыденным. — Найди людям сапоги. Настоящие. К утру. Если мы не можем дать им победу сегодня, мы хотя бы обязаны дать им сухие ноги для завтрашнего боя. Солдат простит командиру суровость, голод и даже кровь. Но он не простит одного — презрительного равнодушия к своей тяжёлой доле. Армия, капитан, держится не на страхе перед карой. Она держится на понимании, что их кровь и их пот — не пустой для нас звук. Ваша задача, капитан, — не просто навести порядок. Вы — пробный камень. Ваш успех или провал решит судьбу десятков других гарнизонов. На вас смотрят не только из столицы. На вас смотрит тень короля.

Он вышел. Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным стуком.

Капитан Верн опомнился первым. Его взгляд упал на побелевшего, трясущегося Берга.

— Господин полковник, — голос Верна был холоден и не оставлял пространства для возражений. — Прошу Вас в Ваши покои. Для Вашей же безопасности. Я приставлю часового. Берг, не говоря ни слова, поплёлся к выходу, постаревший на десять лет за последние пять минут.

Оставшись наедине с нервным подполковником, Верн упёрся руками в стол.

— Собирай всех ротных командиров. Немедленно. И старшего сержанта гарнизона. У нас есть ночь, чтобы этот форт перестал вонять разложением. Маршал Рисорт дал нам шанс. Я не намерен его упустить.

Когда небо на востоке только начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые и сиреневые тона, на плацу, выстроившись в неровные шеренги, стоял гарнизон. В первых рядах, прислонённые к ногам, стояли тяжёлые мушкеты со штыками — единственная ценная вещь, за которой Берг хоть как-то следил, ибо они значились в еженедельных отчётах столице. Люди были бледными, не выспавшимися, многие — ещё пьяными. Но в их позах читалось не привычное разгильдяйство, а напряженное, животное любопытство, смешанное со страхом.

Перед ними, на импровизированном помосте из ящиков, стоял капитан Верн. Рядом с ним, скрестив руки на груди, неподвижно, как скала, возвышался маршал Пагорт Рисорт. Его одного было достаточно, чтобы держать в напряжении всю эту разношёрстную, полуголодную толпу в рваных мундирах.

— Солдаты Эхорта! — голос Верна, ещё не окрепший, но полный новой, железной решимости, резал утренний воздух. — Комендант Берг отстранён от должности за воровство и предательство ваших интересов!

По строю прошёл гул. Не возмущения, а скорее мрачного удовлетворения.

— С этого момента, — продолжал Верн, — в гарнизоне вводится военное положение! Паек будет увеличен. Все обмундирование и амуниция подлежат ревизии! Уже сегодня каждый получит новые сапоги!

На этот раз гул стал громче. В нем послышались нотки недоверия, но и надежды.

— Часовой на посту будет нести двойную вахту до смены! — крикнул кто-то из задних шеренг. — А ночью — тройную!

Верн не смутился. Он повернулся и взглянул на Пагорта. Тот медленно кивнул, давая ему действовать.

— Часовой на посту, — перекричал гул Верн, — будет нести службу по уставу! А тот, кто уснул или напился, — будет расстрелян на месте! Как мародёр и изменник!

Тишина на плацу стала абсолютной. Слово «расстрел», прозвучавшее так чётко и холодно, отрезвило мгновенно. Расстрел – дорогая кара, но она была озвучена при маршале Рисорте и с его одобрения, а значит становилась не просто словами.

И тогда вперёд шагнул сам маршал. Он не кричал. Он говорил тихо, но его голос, обкатанный десятками сражений, нёсся над плацем, достигая каждого уха.

— Вам не нужны новые речи, — сказал он. — Вам нужны сапоги, хлеб и честный командир. Сапоги и хлеб вам дадут. Честного командира вы получили. — Он указал на Верна. — А мне от вас нужно только одно. Чтобы, когда волки Косого постучатся в ваши ворота, вы встретили их не ржавым железом и пустыми желудками, а штыками и яростью. Потому что отныне вы будете защищать не вора в погонах полковника. Вы будете защищать своих товарищей, свою честь и свою землю. Запомните это.

Он повернулся и сошёл с помоста. Его уход был красноречивее приказов.

Какой-то седой усатый сержант в первом ряду хрипло бросил через губу своему напарнику:

- Ну что, новые господа приехали. Одного вора посадили, другого поставили. Посмотрим, сколько этот продержится, пока не начнёт свой угол греть.

Ему так же тихо ответили:

- Зато сапоги, слышь, настоящие. Хоть помрём в бою, а не сгниём заживо, как при старом.

Работа была сделана. Семена брошены в истощённую, но ещё живую почву. Теперь оставалось ждать, дадут ли они всходы до того, как с востока нахлынет стальная гроза.

Глава 24

Холод предрассветных сумерек был особым — не резким и колючим, а тихим, вкрадчивым. Он просачивался сквозь кожу, впитывался в кости медленно и неумолимо, как сырость из древних, насквозь промёрзших камней. Тар прислонился спиной к шершавому стволу сосны, чувствуя, как морозный узор коры проступает даже сквозь толстую ткань плаща. Судорожно потёр одну ладонь о другую, пытаясь вернуть хоть тень ощущения в пальцы. Кашель накатил внезапно — глухой, надрывный. Граф зажал рот рукавом, чтобы не выдать себя. Внизу, в усадьбе, лагерь Лорвика только начинал пробуждаться, но здесь, на опушке леса, царила гробовая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом веток.

— Она честолюбива. Я это помню. И умна, чтобы понять выгоду, — тихо, больше для себя, проговорил Тар, не отрывая взгляда от усадьбы, где мелькнул огонёк в одном из окон. — Мы не будем входить в лагерь. Мы заманим её наружу. Передадим послание. И посмотрим, придёт ли она.

Леон, сидевший на корточках чуть поодаль, медленно повернул к нему голову. Его обветренное лицо было непроницаемой маской, но в глазах бушевала буря сомнений.

— Ты хочешь сказать, — произнёс он, и каждый звук был отточен, как клинок, — что мы рискнём всем — миссией, жизнями, единственным шансом Эхорта — на то, что капризная аристократка, которую ты не видел десять лет, вдруг воспылает к тебе доверием?

— Не капризная она, — сквозь стиснутые зубы процедил Тар. В его памяти всплыл бал при дворе Долгета: душная атмосфера лести, и она — юная, с умными, насмешливыми глазами. Единственная, кто говорил с ним не как с фаворитом, а как с равным. — Она была умнее и жёстче половины совета. И интриги старого двора ненавидела почти так же, как и я.

— Это значит, что она могла измениться! — голос Леона впервые сорвался на шипящий шёпот, полный злости и страха. — Она могла выйти замуж, родить детей, проникнуться интересами своего нового дома! Её отец — один из столпов Лорвика! Ты для неё — призрак. В лучшем случае. В худшем — враг, которого следовало добить.

— Я знаю, — Тар медленно перевёл на него взгляд. В его глазах, впалых и обведённых темными кругами, не было и тени юношеского задора, лишь тяжёлая, выстраданная решимость. — Но я тоже изменился. До неузнаваемости. И я не предлагаю идти к ней с распростёртыми объятиями. Мы не будем просить. Мы предложим сделку.

— Сделку? — Леон язвительно хмыкнул, сгорбившись ещё сильнее. — У нас нет ничего для сделки. Мы — грязные беглецы с пустыми карманами и пустыми желудками. Нам нечего предложить, кроме своих шкур.

— У нас есть информация, — твёрдо поправил его Тар. — И мы можем стать каналом. Единственным каналом, по которому Лорвик получит то, чего не добьётся мечом. Спасение от войны на два фронта.

Следующие два дня стали изматывающей игрой в кошки-мышки с целой армией. Они, как тени, скользили по опушке, выслеживая патрули, изучая распорядок лагеря, выискивая малейшую лазейку. Леон, с его опытом браконьера и беглеца, нашёл её — старую часовню Святой Элины, стоявшую на заброшенном холме в стороне от основных дорог. Не ухоженное святилище, а полуразрушенное здание с провалившейся в одном углу крышей и покосившимся крестом. Место, куда изредка наведывались местные старухи, но которое солдаты обходили стороной, считая его несчастливым.

— Она ходит туда, — тихо доложил Леон, вернувшись на рассвете второго дня. Его одежда была покрыта инеем, а лицо побелело от холода. — Каждый день. Ранним утром. Без охраны, лишь со старой служанкой. Стоит у восточной стены, где осталась фреска — святая с мечом. Стоит долго. Не молится. Смотрит. Как будто ждёт ответа.

Этого было достаточно. Рисковать, оставляя послание, которое мог найти кто угодно, было чистым безумием. Они должны были быть уверены.

На следующее утро, когда первые лучи солнца только-только начали золотить верхушки дальних елей, они уже были внутри. Часовня встретила их ледяным, промозглым воздухом, пропахшим плесенью и вековым забвением. Сквозь дыру в кровле падал бледный столб света, в котором кружились снежные пылинки. Они затаились в разрушенной ризнице, за грудами обломков и сгнившей церковной утвари. Отсюда, сквозь узкую щель в дверном косяке, был виден весь неф и та самая фреска.

Вскоре тяжёлая дверь со скрипом отворилась, впустив двух женщин. Камилла — в простом темно-сером плаще, с капюшоном, накинутым на голову. Её спутница - пожилая дама, осталась снаружи, бдительно наблюдая за окрестностями.

Камилла медленно прошла к восточной стене. Она не опустилась на колени, не сложила руки. Она просто стояла, вглядываясь в потускневшие, осыпавшиеся краски фрески, на которой угадывались контуры святой-воительницы, попирающей дракона. Потом её плечи внезапно содрогнулись — один-единственный, сдавленный, беззвучный вздох. Это был звук глубочайшей усталости и отчаяния, заглушённого толстыми стенами и долгом.

И в этот миг, когда её защита дала трещину, Тар вышел из тени.

Вышел не внезапно, не пугая - просто возник из полумрака, сделав несколько медленных шагов, чтобы она успела его заметить. Он не был тем блистательным графом с придворных портретов, но в его облике не было и тени унижения. Простой, потёртый камзол и плащ, были испачканы дорожной грязью, но сидели на нем с той врождённой выправкой, которую не могли сломить ни тюрьма, ни лишения. Он был худ — щеки впали, обнажив резкую линию скул, а волосах пролегли седые пряди. Но в этой худобе была не дряблость измождения, а поджарая, стянутая в струну сила загнанного волка. Лицо, иссечённое морщинами, которые оставили свои следы не годы, а десять лет отчаяния, было неподвижно и строго. Глаза графа смотрели холодно и ясно, с мрачным огнём воли, заключённым в глухую тюрьму отчаяния. Это был взгляд человека, несущего на своих плечах бремя, непосильное любому другому.

Камилла резко обернулась на шорох, отпрянув назад. Рука метнулась под плащ, к скрытому там кинжалу.

— Стой! Не подходи! — её голос дрогнул, срываясь на высокой ноте, но в нем уже звучала привычная команда.

— Я не враг, — тихо, но отчётливо сказал Тар, останавливаясь в нескольких шагах. Он не поднимал рук, не пытался казаться безобидным. Он был тем, кем был. — Я — голос из прошлого, леди Камилла. Из того времени, когда мы с тобой в нише у бального зала Долгета говорили о том, что настоящая сила — не в самой большой армии, а в умении заставить чужие армии работать на тебя.

Он видел, как её глаза, широко раскрытые от ужаса и шока, вдруг сузились, впиваясь в него с безжалостной проницательностью. Камилла искала в этом изменившемся, огрубевшем лице черты того самоуверенного, блестящего графа. Искала — и с трудом находила. Проходили секунды, каждая из которых казалась вечностью.

— Вальдес? — наконец выдохнула она, в голосе прозвучало не столько узнавание, сколько потрясение от того, во что он превратился. — Но... Вас же... казнили...

— Должны были стереть в порошок, — он закончил за неё, и его губы искривились в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья. — Но, как видите, порошок оказался с характером. И с предложением. Не для меня. Для Лорвика.

— Каким ещё предложением? — в её тоне вновь зазвучали стальные, отточенные годами нотки холодной надменности, но теперь они были смешаны с чем-то другим — с лихорадочным, нестерпимым любопытством.

— Предложением спасти ваше королевство от войны, которую оно не может выиграть. От разорения, которое уже стучится в двери. Дать твоему отцу, герцогу Трамеру, новые, богатые рынки вместо его ограбленных караванов.

Он видел, как её пальцы, все ещё сжимавшие рукоять кинжала, побелели. Он играл с огнём, стоя на краю пропасти, и они оба это знали.

— Говорите, — приказала она, и в этом одном слове была вся её суть — дочь одного из самых влиятельных людей королевства, привыкшая к власти и принятию решений.

И Тар заговорил. Кратко, без прикрас, без попыток выглядеть убедительным. Он говорил о Климе Косом не как о бандите, а как о стратегической угрозе, о новой силе, которая сметёт и Эхорт, и Лорвик, если они продолжат грызться друг с другом. Он говорил о бессмысленности их старой вражды перед лицом общего, куда более страшного врага.

— Мой король, Амир, не чета своему отцу, — сказал он, и в его хриплом голосе прозвучали нотки не личной преданности, а холодной, стратегической веры. — Он готов быть не завоевателем, а союзником. Он готов стать мостом, который спасёт нас всех. Но для этого нужна воля и с вашей стороны.

Камилла слушала, не перебивая. Её лицо оставалось непроницаемой маской, но по лёгкому подрагиванию века, по тому, как застыл её взгляд, Тар понимал — его слова падают на подготовленную почву. Она уже сама все это видела, понимала, боялась.

— Вы предлагаете мне изменить своей присяге, — наконец произнесла Камилла, когда он закончил. В её глазах читалась внутренняя борьба.

— Я предлагаю Вам присягнуть на верность здравому смыслу, — парировал Тар без тени сомнения. — Я предлагаю Вам спасти своё королевство, скрепив его союзом с бывшим врагом. Передай эти слова отцу. Не как мольбу беглеца, а как предложение партнёра. От того, кто видел бездну и вернулся.

Он отступил на шаг, снова растворяясь в тени ризницы. Его фигура стала расплывчатой, неосязаемой.

— Я буду ждать здесь завтра, с рассвета. Твоего ответа. Или... стражников. Выбирай.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и скользнул вглубь разрушенного придела, где его уже ждал Леон, держа наготове нож. Они вышли через выломанную заднюю дверь, оставив Камиллу одну в молчаливой часовне, с разбитым сердцем и трезвым, отчаянным расчётом в глазах.

Снаружи, в ледяном воздухе утра, Тар прислонился к стене, чувствуя, как дрожь пробирает его тело. Адреналин отступал, обнажая чудовищную усталость. Кашель вернулся — он давился им, сгибаясь пополам. Леон молча протянул флягу. Тар выпил, не морщась.

— Ну? — коротко бросил Леон, беспокойно скользя взглядом по опушке.

— Посеяно зерно, — хрипло выдохнул Тар, сжимая виски пальцами. — Теперь посмотрим, прорастёт ли оно... или его вытопчут.

Они молча двинулись прочь, к своему укрытию в глубине леса. Лабиринт их миссии сделал новый, неожиданный и смертельно опасный виток. Исход всей войны теперь зависел от решения одной женщины, стоящей среди руин и своих собственных рухнувших иллюзий. От того, увидит ли она в измождённом призраке из прошлого не врага, а единственную неожиданную удачу на пути к спасению.

Следующие сутки тянулись мучительно долго. Леон, привыкший к действию, метался по укрытию как зверь в клетке, в то время как Тар сидел недвижимо, вслушиваясь в тишину леса. Он не сомневался – Камилла придёт. Вопрос был в том, какой ответ она принесёт — согласие или отказ, облечённый в вежливую форму приговора.

Она пришла только на закате, когда длинные тени деревьев уже сливались в единую сизую пелену, вероятно потратив весь день на расспросы и проверку его слов. Камилла была в том же тёмном плаще и лишь со служанкой. На лице леди Камиллы не было ни вчерашнего потрясения, ни торжества. Лишь сосредоточенная усталость человека, несущего тяжёлый груз.

— Мой отец в столице. Гонец скачет до него четыре дня. Я не стала его посылать, — начала она, и эти слова прозвучали как приговор надежде на быстрое решение. — Потому что я не шлю слепых запросов. Я приношу доказательства.

Она остановилась в двух шагах от него, смотря тяжело и пронзительно.

— Вы говорили о слабостях. О том, что наша армия слепа. Докажите. Сейчас. — Она выдержала паузу, позволяя команде улечься в сознании. — Северный фланг. Лагерь у Чёрного брода. Что Вы о нём знаете?

Это был не вопрос, а экзамен. Ловушка. Она проверяла, не блефует ли он, и не является ли его появление сложной провокацией.

Тар не дрогнул. Он мысленно пролистал свои черновые карты, которые они с Леоном вели все эти дни.

— Лагерь на полторы роты, — голос прозвучал ровно и сухо. — Командир — капитан Ларс. Пьёт. Дисциплина поддерживается его заместителем. Часовые на южном валу меняются с опозданием до получаса. Снабжение — раз в четыре дня, подводами из деревни. Один возчик, двое охранников. Лёгкая добыча.

Камилла не моргнула, но в её глазах скепсис сменился ледяным, безжалостным интересом.

— Южный редут. Узкое ущелье.

— Номинально — взвод. Фактически — восемь человек, — тут же отчеканил Тар. — Остальные в соседней деревне «помогают» по хозяйству. Комендант, лейтенант Валь, берёт с местных «налог на защиту». Его люди жиреют, а редут гниёт. Подходы не простреливаются. Косой пройдёт там, как нож через масло.

Он видел, как белеют её пальцы, сжимающие край плаща. Это была не игра. Он называл ей гнойники на теле её королевства, которые она, возможно, подозревала, но не видела в таких деталях.

— Вы не шпионите, — тихо прошептала она. — Вы составляете диагноз.

— Диагноз бесполезен без лечения, — ровно парировал Тар, но без прежней уверенности. — Но я не буду лгать Вам. Я отрезан от двора. Я не знаю, что сейчас делает король или его первый советник. Я не знаю, какая армия у Эхорта. Всё, что я Вам предлагаю, исходит только от меня.

Она резко подняла на него глаза.

— Вы предлагаете мне сделку с человеком, у которого нет ни армии, ни даже связи со своим правителем?

— Нет. Я предлагаю Вам себя, — отрезал Тар, и в его голосе впервые зазвучала не обречённость, а стальная воля, закалённая в десяти годах молчаливого сопротивления. — Я — Тар Вальдес. Тот, кто десять лет выживал в аду, когда все считали его мёртвым. Тот, кто с одним спутником прошёл через всю вашу приграничную полосу и составил её точную карту. Тот, кто видит ваши слабости и признает свои. Я не советник Моор. Я не знаю, что у него в голове. И я не буду строить планы, исходя из догадок о чужих мыслях.

Он шагнул так близко, что мог видеть мельчайшие чёрточки на её бледном лице.

— Вы хотите план? Вы его получите. Это будет план полководца, который видит поле боя, а не царедворца, который шепчется в коридорах власти. Я предложу Вам то, что вижу я. Объединённый разведывательный штаб из офицеров Лорвика и Эхорта. Совместные диверсионные группы для ударов по тылам Косого. Единую систему снабжения, где ваше продовольствие обменивается на наше знание местности. Я не буду обещать победу. Я предложу алгоритм выживания и единственный шанс на победу. И если Ваш отец — практик, а не болтун, он это поймёт. Мой план будет основан не на том, что, как я надеюсь, делает Моор, а на том, что я вижу здесь, на земле. На реальности, а не на иллюзиях.

Он замолчал, грудь тяжело вздымалась. Он сделал свою ставку не на веру в призрака, а на собственную компетенцию, волю и отчаянную честность.

Камилла смотрела на него, и в её глазах бушевала буря. Она ждала хитрости, двусмысленностей, дипломатического тумана. А он бросил ей в лицо голый, ничем не прикрытый расчёт, основанный на их общей смертельной опасности. В этом, как ей показалось, была дикая, первозданная сила.

Девушка медленно выдохнула.

— Хорошо, Вальдес. — Камилла назвала его просто по фамилии, без титула. Это был знак. Знак того, что она говорит с ним как с равным — с солдатом, а не с просителем. — Вы получите свой шанс. — сказала она, и в её голосе позвучала деловая резкость. – Недалеко заброшенная лесопилка. Полверсты. Крыша цела, печь тоже. Там Вы сможете работать, - Тар понял: она приняла решение. Не просто выслушала, а решила довериться, раз сообщает убежище. Это было уже начало сделки. - Вы предоставите мне этот ваш... «полевой» план. Без иллюзий. Только реальность. И если он окажется столь же трезвым, как и Ваши слова сегодня... тогда, возможно, мы сможем договориться.

Она развернулась и ушла, оставив его с одной-единственной, но самой важной победой — правом быть собой - тем, чья воля и разум стали его главным козырем.

Леон подошёл, глядя на него с новым, незнакомым выражением — с отблеском давнего уважения.

— Ну что, полководец? С чего начнём?

— С карты, — тихо сказал Тар, поднимая свёрток. — С чистого листа. Будем писать правду. Только правду. И посмотрим, выдержит ли её сталь.

Леон медленно кивнул, но его взгляд стал осторожным, привыкшим просчитывать риски.

— План — это хорошо. Но один неверный шаг — и он станет нашим смертным приговором, который мы сами и составили. — Он помолчал, выбирая слова. — Нам нужна страховка. Хоть какая-то.

Тар посмотрел на него, уже понимая, к чему клонит спутник.

— Страховки у нас нет.

— Она может быть, — упрямо настаивал Леон. — Мы не знаем, что творится в Эхорте. А вдруг Моор уже ведёт свои переговоры с кем-то другим? Или уже проиграл? Мы можем готовить тут свой план, а в это время наш козырь уже превратился в пыль. Нам нужна связь. Хоть одна голубиная почта. Мы должны попытаться выйти на его людей.

— И как ты предлагаешь это сделать? — устало поинтересовался Тар. — Кричать в лесу условные фразы в надежде, что его шпион притаился за сосной? Выйти на большую дорогу и спросить у первого встречного, не знает ли он, как связаться с королевским советником? Каждый такой шаг — это след. След, который может привести к нам не его агентов, а патруль Лорвика.