Город раненых иллюзий

— Ишь ты, крыса репортерская! Документы у неё фальшивые! На кого копаешь, дрянь? — комендант приюта, невесть откуда взявшийся в темноте, с размаху влепил Саше хлесткую пощечину. В глазах у неё поплыли багровые круги, из разбитой губы пошла солоноватая кровь. — Разбивай кассету, а девку в каптерку, утром разберемся.

— Руки от неё убрал, урод, — раздался из темноты коридора ледяной, вибрирующий от бешеной ярости голос.

Дима вырос перед комендантом, полностью растеряв свой образ «немого инвалида». В его руках была тяжелая железная монтировка, которую он успел притащить из багажника «копейки». На его лице не было ни капли страха — только первобытная, злая решимость защитить свою Сашку.

— Сделай еще шаг, козел, и я тебе череп вскрою этой железкой, — тихо произнес Дима, и в его глазах горел такой бешеный огонь, что охранники невольно отступили на полшага.

Дима действовал молниеносно. Одним мощным ударом монтировки он сбил с ног ближайшего амбала, перехватил Сашу за талию и швырнул ей под ноги... её упавший диктофон.

— Хватай и беги к машине, Сашка! Заводи! — заорал он, принимая на себя удар второго охранника.

Саша, шатаясь от боли и головокружения, подхватила технику, вылетела через стеклянную дверь прихожей во двор и запрыгнула на водительское сиденье «копейки». Руки дрожали, ключ никак не попадал в зажигание. Через минуту из дверей приюта вылетел Дима — его куртка была разорвана, на лбу багровела глубокая ссадина, но он тяжело дышал и победно скалился. Он прыгнул на пассажирское сиденье, и «копейка» с диким визгом резины сорвалась с места, пробивая хлипкие деревянные ворота приюта.

Они остановились только через тридцать километров, на пустынной набережной Обводного канала. В салоне воняло паленым маслом, печка работала на ладан.

Дима откинулся на сиденье, тяжело дыша. На его лбу набрякала кровь, пачкая тот самый нелепый вязаный шарф. Саша молча достала из сумочки платок, повернулась к нему и бережно, сдерживая рыдания, начала стирать кровь с его лица.

— Димка... Димка, прости меня, — шептала она, слезы наконец хлынули из её глаз, смывая серую пудру. — Из-за меня тебя чуть не убили... Зачем ты полез?

Дима перехватил её дрожащую руку, аккуратно сжал её пальцы и горько, но так тепло улыбнулся своими разбитыми губами:

— Дура ты, Сашка-журналистка. Да я за тебя любого в этот асфальт питерский закатаю. Ты только живи. И пиши свои тексты. А я прикрою. Всегда прикрою.

Репортаж «Ночной приют: рабство под вывеской благотворительности» вышел в «Невском пульсе» через два дня и произвел эффект разорвавшейся бомбы. Приют закрыли, коменданта взяли под стражу, а Сашу официально перевели в штат на ставку ведущего спецкора. Это была её оглушительная, первая взрослая победа в профессии. Но каждый раз, глядя на свой именной пропуск, Саша помнила, какой ценой досталась эта победа. Она досталась ценой Диминой крови и его абсолютной, молчаливой верности, которую она продолжала принимать как должное, слепо называя это просто «дружбой».

Все эти два года Дима неизменно оставался её главной и единственной точкой опоры. Он прочно, пустив глубокие корни, занял место самого близкого человека в её жизни. Дима помогал ей таскать тяжелые коробки с книгами и старыми подшивками журналов при бесконечных переездах из одной жуткой коммуналки в другую.

Особенно Саше запомнился их четвертый по счету переезд, случившийся в конце её второго курса. Это была крошечная, угловатая комната в раскидистой, как лабиринт, тринадцатикомнатной коммуналке на 18-й линии Васильевского острова. Место дышало классическим питерским упадком: бесконечный темный коридор, заставленный проржавевшими велосипедами, сундуками и мешками с картошкой, вечно капающий, покрытый известковым налетом кран на общей кухне и колоритные соседи, которые с порога обдали Сашу подозрительными взглядами.

Сама комната встретила её клочьями грязно-бурых обоев, слоями вековой пыли и унылым видом из окна на глухую кирпичную стену соседнего дома. Но Сашу, окрыленную первыми гонорарами в «Невском пульсе», это не пугало.

— Ничего, Сашка, из этого склепа мы сделаем королевские палаты, Станиславский бы одобрил! — авторитетно заявил Дима, с грохотом втаскивая в комнату последнюю, перевязанную бечевкой коробку с её студенческими учебниками.

Они потратили последние копейки на два ведра дешевой водоэмульсионной краски, кособокие валики и пакет пирожков с капустой. Дима, нацепив на голову смешную треуголку, сложенную из свежего номера «Невского пульса», и закатав рукава старой фланелевой рубашки, с энтузиазмом взялся за дело. Саша выбрала для стен странный, пронзительно-яркий васильковый цвет — ей отчаянно хотелось компенсировать вечную серую хмурость за окном.

В комнате пахло свежей, сырой известью, мокрым мелом и сладким тестом пирожков. Старая магнитола, выставленная на подоконник, хрипела ломаным джазом, а за стеклом лениво плыл стандартный питерский туман.

— Сашка, левее бери, у тебя там проплешина! — командовал Дима, балансируя на шатком деревянном табурете и прокрашивая угол у самого лепного потолка.

— Сам ты проплешина, артист! Ты себе ухо васильковым вымазал, — рассмеялась Саша, оборачиваясь к нему.

Дима развернулся, картинно прижал руку к сердцу, едва не выронив валик, и начал декламировать Отелло, уморительно подкатывая глаза под лоб. Саша, не выдержав этой пантомимы, звонко, на всю коммуналку расхохоталась. В разгар своего смеха она шутливо ткнула кончиком поролонового валика прямо ему в нос, оставив на переносице яркое синее пятно.

Дима замер, на секунду округлив глаза от неожиданности, а затем на его лице расплылась шальная, мальчишеская улыбка.

— Ах так, пресса? Объявляю театральную войну! — взревел он.

Следующие полчаса превратились в сплошной, сумасшедший хаос. Они носились по пустой комнате вокруг коробок, пачкая друг друга краской, смеясь до колик в животе и начисто забыв о суровых соседях за дверью. Когда силы окончательно иссякли, они обессиленно рухнули прямо на расстеленные на полу чистые листы газет, прижавшись плечами друг к друг.

Их одежда была в синих пятнах, русые волосы Саши слиплись от извести, а на щеке Димы красовался размазанный васильковый мазок. Они тяжело, прерывисто дышали, глядя в высокий потолок, где медленно подсыхала краска. В комнате воцарилась удивительная, теплая и звенящая тишина. В салоне их маленькой вселенной было так безопасно, словно штормы большого города не могли их коснуться.

Дима медленно повернул голову. Его взгляд, лишенный привычного шутовства, остановился на Сашином профиле. Он смотрел на её испачканный нос, на то, как тяжело вздымается её грудь под свитером, и в его глазах на короткий миг снова вспыхнула та самая глубокая, обреченная нежность, от которой перехватывало дыхание. Он осторожно, едва прикоснувшись пальцами, убрал с её лба испачканную известью прядь волос.

Саша повернулась к нему, поймала этот странный, замерший взгляд и тепло, доверчиво улыбнулась ему:

— Димка... Ну что бы я без тебя делала в этом городе? Ты мой самый лучший, самый верный человек. Брат мой.

Дима сглотнул ком, его пальцы незаметно сжались в кулак прямо на газете. Его лицо на долю секунды дрогнуло, но он мгновенно вернул на губы свою привычную, легкую актерскую усмешку, пряча за ней рвущийся наружу крик.

— Куда ты денешься без своего ангела-хранителя, журналистка, — тихо ответил он, поднимаясь с пола и протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Ладно, пошли кружки мыть на эту адскую кухню, пока соседи нам бойкот не объявили.

Саша вложила свою ладонь в его теплую руку, легко поднимаясь и увлеченно рассуждая о том, куда они поставят письменный стол. Она была абсолютно, слепо счастлива в этой новой васильковой комнате, совершенно не замечая, как Дима, идя на полшага позади неё, бережно прячет свои испачканные краской руки в карманы, чтобы скрыть крупную дрожь в пальцах...

Он приносил горячий облепиховый чай в термосе, когда она простужалась после питерских сквозняков, и покорно, часами выслушивал её сбивчивые пересказы будущих статей. Саша настолько привыкла к его безусловному, принимающему присутствию, что воспринимала его как воздух — естественно и незаметно. Ей и в голову не приходило, как замирал Дима каждый раз, когда она мимоходом касалась его плеча, и как бережно, до секунд, он хранил в памяти каждую их встречу. Она видела в нём брата. И это было его персональным проклятием.

Осень третьего года встретила Сашу затяжными дождями и глухой тоской по дому, которая обострялась после каждого разговора с матерью. Тот вечер воскресенья не стал исключением. Саша сидела на подоконнике своей новой комнаты на Васильевском острове, глядя, как капли прочерчивают косые линии на грязном стекле. Телефон в её руке завибрировал, и на экране высветилось слово «Мама». Саша сглотнула подступивший к горлу ком и нажала на кнопку приема.

— Да, мам, привет.

— Ну привет, Александра, — голос матери в трубке прозвучал сухо, с той самой привычной, режущей слух интонацией вечного недовольства. — Звоню узнать, жива ли ты там вообще. Сестра говорит, ты в своей газетенке опять какую-то статью выпустила. И сколько тебе за неё заплатили? Три копейки?

— Мам, это хорошая статья, про социальные приюты, — Саша попыталась защититься, чувствуя, как внутри привычно сжимается маленькая, испуганная девочка. — Меня редактор похвалил. И платят мне нормально, мне хватает...

— Хватает ей, — горько усмехнулась мать на том конце провода. — На хлеб с водой? Александра, тебе скоро двадцать три. Твоя двоюродная сестра в нашем городе уже квартиру в ипотеку взяла, замуж выходит за приличного человека, при должности. А ты всё романтику свою ищешь в чужих углах. Журналистка... Смех один. Ни кола, ни двора, ни мужа. Кому ты там нужна, в своем Питере? Хваткие там без тебя найдутся. Вернулась бы, пошла в администрацию, как я говорила. Хоть человеком бы стала, а не перекати-полем.

Саша слушала, и каждое слово матери, как ржавый гвоздь, вонзалось в её самооценку. Провинциальный комплекс неполноценности, который она так старательно глушила все эти годы, вспыхнул с новой, разрушительной силой.

— Я не вернусь, мам. У меня всё получится, — тихо, но твердо сказала Саша, хотя губы её дрожали.

— Ну-ну, надейся, — бросила мать перед тем, как повесить трубку. — Только когда останешься одна у разбитого корыта, мне не плачься.

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Саша медленно опустила телефон. Слова матери «Кому ты там нужна?» эхом отзывались в голове. В этот момент она чувствовала себя ничтожно маленькой, глупой девчонкой, которая прыгнула выше головы и вот-вот сорвется вниз. Ей отчаянно, до боли нужно было доказать — и матери, и всему миру, и самой себе, — что она достойна любви, достойна внимания, что она может обладать чем-то невероятным, недосягаемым.

Именно в эту благодатную почву из боли, одиночества и уязвленной гордости через два дня упало известие от Димы о грядущей вечеринке и о том, что там будет он. Андрей. Мужчина с афиши, который казался Саше воплощением той самой недостижимой, роскошной питерской жизни, в которую её так жестоко не пускал собственный внутренний голос.

Глава 2. Сценарий для гадалки

Одержимость Андреем началась не с его громкого имени и не с восторженных отзывов в театральной прессе. Она началась промозглым октябрьским вечером, когда Саша, потратив последние деньги на билет в бельэтаж Александринского театра, пришла на премьеру драмы, где он играл главную роль.