Навий морок

Впереди показался очередной мост через овраг. На въезде стоял полосатый шлагбаум, у которого дремал старый солдат-инвалид в треухе. Его лицо было изъедено оспой, левая рука отсутствовала, а на груди висела медаль за какую-то давнюю войну. Рядом с ним, прямо на голых прутьях дорожного указателя, сидел Баечник.

Для Антаана это выглядело как крупный чёрный ворон, нахохлившийся от холода. Птица переступала лапками, пряча клюв под крыло, и временами издавала гортанный, надсадный карк, который, если прислушаться, звучал почти как слово. Почти как имя. Почти как проклятие.

Для Домны это была сутулая фигура ростом с десятилетнего ребёнка, сотканная из дорожной пыли и чужих ночных кошмаров. У него не было лица, вместо шеи клубился серый туман, а пальцы были слишком длинными, слишком тонкими, словно их вытягивали, пока они не стали похожи на ветки высохшего дерева. Он питался страхом перед новым: шептал путникам, что царь продал душу шведам, что бороды рубили, чтобы удобрить немецкую землю, что все новые монеты отравлены антихристом, что новый календарь отсчитывает дни до конца света. От одного присутствия этой твари старая крестьянская лошадь начала храпеть и перебирать ногами, глаза её налились кровью, а из ноздрей повалил пар — не от холода, от ужаса.

— Сворачивай направо, — тихо сказала Домна, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Здесь стоять нельзя. Этот ест сомнения. Заставит нас перегрызть друг другу глотки слухами.

— Что? — Антаан проследил за её взглядом, но увидел только чёрную птицу, сидящую на столбе. — Ты про ворону? Испугалась птички, раскольница? Кинь в неё поленом, если мешает.

Он щёлкнул вожжами, посылая лошадь быстрее к заставе. Ему хотелось поскорее проехать этот мост, миновать этого инвалида, который смотрел на них пустыми глазами, миновать эту проклятую дорогу, которая тянулась бесконечно, как сама зима. Ворона-оборотень подняла голову. В провалах её глазниц мелькнуло нечто, лишённое разума, но полное липкого, сладковатого любопытства. Она смотрела на них. Нет — она смотрела в них.

Как только сани поравнялись со шлагбаумом, воздух загустел. Звук пропал. Мир вокруг стал ватным, глухим. Исчез скрип полозьев, исчезло дыхание лошади, исчез даже ветер. Остался только тонкий, назойливый звон в ушах — высокий, пронзительный, как звук закипающего чайника, который вот-вот взорвётся.

«Бросай его...» — прошелестело прямо в мозгу Антаана. Голос был сухим, как шелест пергамента, и он шёл не извне — он шёл изнутри, из самой глубины его сознания, туда, куда он не пускал даже самого себя. «Она бесово семя. Слышишь, как трещит лёд под полозьями? Это кости твоего отца-француза хрустят. Бросай дикарку, иди ко мне, согреешься...»

Голос знал всё. Знал о его тайном позоре, о матери-прачке, о том, как маленький Антаан плакал, когда отец-мушкетер вышвырнул его из дома в Париже, потому что сын был слаб и недостоин носить фамилию. Знал о том, как он пробивался в Преображенский полк, как терпел насмешки, как доказывал, что он не просто «французишка», а солдат, офицер, человек. Знал его страх, его самую главную тайну: что он боится, что всего этого недостаточно, что он никогда не станет тем, кем хочет стать.

Холод, который отступил после ритуала, снова начал впиваться в пальцы ног. Он поднимался от ступней к коленям, от коленей к животу, добираясь до сердца.

Одновременно с этим Домна почувствовала, как узел внутри неё натягивается. Рунические клейма на груди Антаана вспыхнули багровым под сукном тулупа — она видела этот свет даже сквозь одежду, он пробивал ткань, как огонь пробивает золу. Его паника стала её кислородным голоданием. Она не слышала того, что слышал он, но чувствовала его страх, его сомнение, его готовность поддаться этому голосу.

— Не слушай! — крикнула она, хватая драгуна за колено здоровой рукой. Её ногти впились сквозь ткань, впились в кожу, оставляя царапины. — Это морок! Он ищет щель в твоей гордыне!

— Убери руки! — Антаан резко ударил её локтем в лицо. Удар вышел слабым, смазанным — он сам не понял, что делает, просто хотел, чтобы она исчезла, чтобы этот голос исчез, чтобы всё исчезло. Но Домну отбросило к борту саней. Из разбитой губы потекла кровь. Зелёные глаза полыхнули опасным огнём — не гневом, нет, чем-то более древним, что не имело имени.

В этот момент оба поняли свою ошибку. Конфликт управления. Страх Антаана столкнул волю Домны. Связанные узлом души попытались перехватить тело одновременно. Каждый из них рванулся к контролю, каждый попытался встать, крикнуть, сделать что-то, но их воли столкнулись в груди, как две волны, и вместо движения получился паралич.

Лошадь встала на дыбы, заржав так истошно, словно с неё заживо сдирали шкуру. Сани занесло боком. Полоз зацепился за скрытый под снегом корень, и телегу тряхнуло так, что кости застучали друг о друга. Антаан вывалился головой вниз прямо в придорожный сугроб. Следом, запутавшись в полсти, рухнула Домна.

Они лежали в снегу в десяти шагах от шлагбаума. Над ними навис деревянный столб с двуглавым орлом, и орёл смотрел на них сверху мёртвыми деревянными глазами, ничего не видя, ничего не понимая.

Первым поднялся Антаан. Сплюнул снег, ощупал голову. Крови не было. Он посмотрел на Домну. Та тяжело отплёвывалась, прижимая ладонь к лицу. Губа её была разбита, кровь сочилась между пальцев, но она смотрела на него с вызовом — не злым, а усталым. Затем перевел взгляд на заставу.

Солдат-инвалид исчез. Шлагбаум валялся в грязи, сломанный, словно по нему проехал табун лошадей. Никаких следов колёс или копыт вокруг. Только одинокий ворон тяжело взлетел с ветки сосны, задев крылом лицо Антаана, и растворился в белесом небе. От его крыла остался холод, который Антаан запомнит надолго: холод не тела, а души.

И ни одной души вокруг. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Призрачный поток, текущий к Москве, иссяк в этом месте. Баечник сожрал их страхи и ушёл переваривать. Он насытился, и теперь, где-то в придорожной канаве, он лежал, раздуваясь от чужого горя, как клещ от крови.

Антаан протянул руку, помогая Домне встать. Теперь он избегал смотреть ей в глаза. — Твоя взяла, — буркнул он, отряхивая колени. — Миазмы здесь гуще обычного. Возможно, гниет торфяник. Нужно ехать в объезд, иначе угорим.

Он сам не знал, зачем говорит это. Просто не мог молчать. Не мог признать, что его только что едва не разорвали на части изнутри, что он был готов бросить эту женщину, которая спасла ему жизнь, из-за голоса, который знал его боль и играл на ней, как на струне.

Домна стерла тыльной стороной ладони кровь с подбородка. Посмотрела на удаляющийся силуэт ворона. В её взгляде не было злости. Только усталость и знание того, что это не последний раз.

— Называй как хочешь, лягушатник, — ровно ответила она. — Хоть воспалением лёгких, хоть гнилым торфом. Но когда следующая тварь придет за тобой ночью, не зови своего Лейбница. Он чертежей против пустоты не рисовал. Позови меня. Я хотя бы знаю, как правильно резать горло.

Она отвернулась, поправила лохмотья и полезла обратно в сани. Антаан стоял на дороге, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается. Не холод. Не страх. Понимание того, что мир, который он знал, перестал существовать в тот самый момент, когда лёд на реке пошёл трещинами.

Глава 4

Село Выдропужск встретило их запахом паленой шерсти и паникой. Запах этот был таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Он смешивался с сырым холодом мартовского вечера, и эта смесь оседала на языке горьким, едким привкусом, от которого хотелось сплюнуть. Но Антаан не плевал — он просто сжимал челюсти и смотрел вперед.

Они добрались сюда к вечеру третьего дня, миновав заставу с вороном-обернувшимся. Дорога была долгой, санный путь измотал их обоих до предела, но ни один не жаловался. Антаан не жаловался, потому что считал это ниже своего достоинства. Домна не жаловалась, потому что вообще редко произносила лишние слова. Село было богатым — стояли крепкие пятистенки под тесовыми крышами, в центре высилась новая каменная церковь Спаса-на-Водах, построенная на деньги местного купчины вопреки петровскому запрету на камень. Казна нуждалась в металле для пушек, и любой камень, который уходил на храмы, был для царя личным оскорблением. Купчина этот, видимо, был либо очень смелым, либо очень глупым. Сейчас его смелость или глупость уже не имели значения — над трубами села не поднимался ни единый дымок, а ставни были накрепко заколочены изнутри досками и железными скобами.

— Мор? — предположил Антаан, осаживая лошадь у колодца. Он потянул носом воздух, пытаясь выделить знакомые запахи. Пахло гарью, но не пожаром. Так пахнет опаленный волос или перо — тот сладковато-тошнотворный запах, который остается после того, как огонь прошелся по шерсти или коже. Он знал этот запах по лагерным кострам, когда солдаты жгли старую амуницию или мертвых лошадей.

— Хуже, — Домна спрыгнула в снег раньше, чем он успел подать руку. Она двигалась бесшумно, несмотря на недавнее падение, несмотря на все синяки и ушибы, которые покрывали её тело. Она ступала, как зверь, как та, кто привык передвигаться по лесу, оставляя следы только там, где хотела. — Банник лютует. Видишь, скотину со двора выгнал?

Антаан проследил за её взглядом. Действительно, по единственной улице села бродили ошалевшие коровы, мыча и тыкаясь мордами в запертые ворота. Они были грязными, сбитыми в кучу, и в их глазах застыл не просто страх — панический ужас. Ни одна тварь Нави не смогла бы согнать стадо так организованно — животные просто бежали от центра деревни, где стоял самый большой дом старосты. Их инстинкт говорил им, что опасность там, в том доме, но они не знали, что делать дальше.

— Почему они не ушли? — спросил Антаан, кивнув на темные окна крайних изб. — Если дух гонит скот, люди должны бежать следом.

— Потому что банник держит дверь, — Домна достала из-за пазухи тряпицу, развернула её. Внутри лежал кусок черного хлеба, густо посоленного, уже начавшего черстветь. Она отломила кусочек, положила в рот, прожевала, не торопясь, словно совершала священнодействие. — Не выпускает. Грешников карает. Нам нужен его якорь.

Из трубы дома старосты вдруг повалил густой черный дым, хотя печь там явно никто не топил. Дым сложился в фигуру огромной лохматой головы без глаз — безглазой, безротой, но с такой злобой, что её можно было потрогать руками, — и тут же втянулся обратно в кирпичную кладку. Это длилось секунду, может, две, но Антаан успел увидеть это и почувствовать, как внутри него, где-то под ребрами, шевельнулось что-то чужое.

Антаан поморщился. После того как Домна связала их жизни, его восприятие обострилось до невыносимости. Там, где она видела древнего духа места, он теперь видел структурные искажения эфира. Мир стал слоеным, как пирог: слой реальности, слой теней, слой холода, и все это переплеталось, пульсировало, дышало. Но мозг бомбардира отказывался принимать магию, поэтому разум услужливо подсовывал привычные термины: «газовые выбросы», «оптическая иллюзия», «коллективная истерия». Он цеплялся за них, как за спасательный круг, потому что без них он бы просто сошел с ума.

— Я пойду первым, — сказал он, отстегивая седельную суму. — Это дело для солдата. Ты держись за спиной и...

— И дышать не забывай, — перебила она. — Как только перестану видеть границу — падай. Значит, меня затянуло считать трещины в печи. Не геройствуй, лягушатник.

Механика их связи была жестокой и простой. Домна стояла на пороге миров. Её задача — держать щель между Явью и Навью приоткрытой ровно настолько, чтобы человеческий глаз мог разглядеть истинную суть твари, скрытую за мороком. Она делала это с помощью того самого древнего пара, который выходил из неё, когда она сосредотачивалась. Но удержание границы требовало колоссального расхода жизненной силы. Если дух окажется слишком древним или сильным, Домна начнет «плыть» — терять сознание, проваливаясь в ледяную пустоту межреальности. В этот момент Антаан должен либо закончить бой, либо вытащить её физически, разорвав дистанцию. Секунда промедления — и она может исчезнуть навсегда.

Его оружие тоже изменилось после ритуала. Обычный пехотный палаш остался в санях. Сейчас в руке драгуна был короткий тесак с широким лезвием. Рукоять была обмотана кожей утопленника — Домна сказала, что это «держит мертвую энергию» внутри оружия, — а сам клинок был выточен из старой, мёртвой на корню осины. Антаан скептически относился к такому оружию, но после первой же схватки понял: железо лишь злило навьих, серебро жгло, но раны затягивались слизью, и твари возвращались. Только мёртвое дерево, впитавшее в себя память земли, могло прервать существование привязанного к месту духа окончательно.

Домна шагнула во двор первой. Как только её сапог коснулся истоптанного снега у крыльца, мир изменился. Для Антаана это выглядело так, словно кто-то плеснул кислотой на реальность: краски поблекли, превратившись в сепию, звуки исчезли, осталась только низкая вибрация, отдающаяся в зубах. Воздух стал густым и тяжёлым, как перед грозой. Он чувствовал её — Домну, её напряжение, её готовность. И в то же время он чувствовал себя так, будто в его голову вставили второе сердце, которое билось в унисон с её пульсом.

А потом Домна выдохнула. Она встала посреди двора, раскинув руки ладонями вверх. Из её рта вырвалось облачко сизого пара, которое не рассеялось, а зависло вокруг них плотным коконом. Этот пар был прохладным, почти ледяным, и он, как свеча в темноте, выжигал остатки человеческого морока. Всё, что казалось обычным, становилось странным. Всё, что было странным, становилось обычным.

Банник перестал притворяться клубами дыма. Он сидел на коньке крыши, прямо над красным углом избы, и смотрел на них сверху вниз. Теперь это был не абстрактный лесной черт, не порождение больного воображения. Они увидели правду, которую скрывала Навь.

Это был мужик. Голый по пояс, невероятно тощий — рёбра можно было пересчитать по одному, — с кожей серого цвета мокрого пепла. Его спину от шеи до поясницы пересекали три страшных, давно заживших рубца — следы кнута приказчика, которые не зажили до конца, превратившись в уродливые келоидные шрамы. А вместо ступней у него были раздвоенные копыта, покрытые чёрной запекшейся кровью. На шее болтался ржавый железный обруч — клеймо беглого каторжника. Он не смотрел на них. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь время, сквозь реальность, и в этом взгляде была такая тоска, что Антаану стало не по себе.

Староста забил его здесь насмерть год назад за недоимки, замуровав тело под порогом новой бани. Теперь душа мстила селу, питаясь страхом живых. Она не могла уйти — якорь держал её здесь, под теми самыми досками, которые когда-то были порогом.

Дух медленно повернул голову. У него не было лица — только гладкое поле с глубокими трещинами, из которых сочился гнойный свет. Но Антаан знал: если подойти ближе, можно будет заглянуть в эти трещины и увидеть последние минуты жизни крестьянина — огонь, боль и предсмертный хрип. Он видел это уже однажды, в глазах утопленников на реке. Он не хотел видеть это снова.

— Держу! — голос Домны прозвучал глухо, словно через слой войлока. По её вискам градом катился пот, он стекал по щекам, смешиваясь с дорожной грязью. Клейма на груди Антаана обожгли кожу — ведьма работала на пределе, её силы таяли с каждым мгновением.

Банник сорвался с крыши. Он не упал — стек вниз по стене жидкой массой, как вода по стеклу, собираясь в ком прямо перед крыльцом. Тварь метнулась к Домне, вытягивая вперёд узловатые пальцы. Она шла не убивать. Она шла забрать тепло той, кто посмел встать на границе её владений. Ей было холодно. Ей всегда было холодно.

Антаан не стал ждать сближения. Он ударил сверху вниз, вкладывая в выпад вес всего тела. Осиновый тесак вошёл в плечевой сустав духа легко, как в гнилую репу. Раздался звук рвущейся мокрой ткани — глухой, неприятный, отдающийся в ушах.

Банник взвыл. Звук был беззвучным для обычных людей — те, кто сидел в запертых избах, ничего не слышали, — но в оглохшем мире Антаана он резанул по нервам, как ржавый нож по стеклу. Плоть нежити пошла пузырями, выпуская наружу смрад горелого мяса. Дух попытался отдернуться, распасться на дым, но Домна своим колдовским паром буквально прибивала его к земле, не давая уйти в щели между брёвнами, в те самые трещины, из которых он выходил по ночам.

— Ядро! — крикнула она. — Бей в грудь!

Антаан рванул клинок на себя, выдирая куски серой плоти. Банник махнул лапой. Удар пришёлся драгуну в бок. Ребра хрустнули так громко, что этот звук перекрыл даже низкую вибрацию мира. Антаан отлетел к поленнице, выбив спиной несколько чурбаков, но рукояти тесака не выпустил. Боль вспыхнула адским огнём, застилая глаза красной пеленой, но холодная ярость бомбардира оказалась сильнее. Он поднялся, хромая. Левый рукав мгновенно пропитался тёмной кровью, и эта кровь была горячей, почти обжигающей, в отличие от холода, который шёл от банника.

Тварь качнулась, готовясь добить наглеца. В этот момент Домна упала на колени. Граница схлопнулась. Мир резко вернул свои краски и звуки — вернулись визжащие свиньи, лай собак и вой ветра. Кокона защиты больше не было. Дух снова стал для обычного глаза просто чёрным дымом, неуязвимым для дерева.

Но Антаан видел. Ритуал позволил ему сохранить остаточное зрение. Он всё ещё различал серый силуэт замученного мужика сквозь клубы морока. Он видел его рубцы, его копыта, его ржавый обруч.

— Сдохни, — прохрипел бомбардир.

Он бросился вперёд, игнорируя острую боль в сломанных рёбрах. Пригнувшись под взмах когтистой лапы, он нырнул под брюхо твари и всадил осиновый клинок вертикально вверх, точно под грудину, целя в ту точку, где у живого человека находится сердце.

Лезвие вошло по самую рукоять. Тело банника дернулось в последней судороге. Серые руки вцепились Антаану в плечи, пытаясь утянуть за собой. Лицо-масса оказалась вплотную к лицу драгуна. Трещины раскрылись, и Антаан увидел: вот приказчик бьёт батогом, вот мужика загоняют в баню, вот подпирают дверь колом, и крик его переходит в хрип, а хрип в тишину...

Жалость перехватила горло. Это был не монстр. Это была ошибка правосудия. Искривлённая справедливость. Человек, который не нашёл покоя, потому что его убийца остался жив и продолжал строить новую Россию на костях таких, как он.

— Прощён будешь, когда убийцу твоего заберёшь, — бросил Антаан духу, чувствуя, как немеют пальцы на рукояти. — Сегодня же ночью.

Осина сделала своё дело. Древесина начала стремительно впитывать эфирное тело. Клинок засветился тусклым багровым светом, вытягивая жизнь из нежити. Спустя десять секунд в руках у драгуна осталась лишь рукоятка, торчащая из кучки серого праха, похожего на древесную золу.

Снег вокруг начал быстро таять. Чёрная кровь духа прожигала наст до самой земли, оставляя глубокие, чёрные борозды, которые будут помнить эту ночь ещё долго.

Антаан обернулся. Домна сидела в сугробе, обхватив себя руками. Её трясло крупной дрожью, лицо стало восковым, как у мертвеца. Зубы стучали, и от этого стука у Антаана заныли свои собственные зубы.

— Жива? — просипел он, опускаясь рядом. Каждое движение отзывалось взрывом боли в боку.

— Буду, — выдавила она. — Узел цел. А вот твоя солдатская гордость кровоточит хуже нутра. Дай посмотрю.

Она протянула руку к его разорванному мундиру, но остановилась на полпути. Взгляд её упал на кучу пепла. В этом взгляде было не облегчение, не радость — только тихая, спокойная печаль.

— Ты дал ему упокоение? — тихо спросила она. — Сказал про убийцу?

— Да, — Антаан поморщился, прижимая ладонь к рёбрам. — Старосту этой ночью удавят. Справедливость по закону крови. Довольна, ведьма?

Домна ничего не ответила. Она просто прижалась лбом к его здоровому плечу, пряча лицо. Впервые за всё время пути она позволила себе слабость — не ту, которую можно было бы использовать против неё, а ту, которая делала её человеком, а не инструментом. Связанные нити натянулись, передавая часть его физической боли ей, а часть её истощения — ему. Они дышали одним воздухом на двоих, сидя посреди мёртвой деревни, пока вдали, на колокольне новенького каменного храма, бил набат.

И в этом набате не было страха. Была только надежда, что кто-то пришёл, чтобы освободить их от того, что мучило их изнутри.

Глава 5

Изба старосты пахла воском, кислым тестом и страхом. Этот запах был густым, почти осязаемым — он оседал на языке, на зубах, на нёбе, и от него хотелось выйти на мороз и дышать, дышать, пока лёгкие не очистятся. Но Антаан не вышел. Он стоял посреди горницы, сжимая в руке треух, и смотрел на человека, который сидел за дубовым столом.

После того как Антаан упокоил банника, морок над Выдропужском рассеялся. Люди начали выходить из подполов, крестясь на заколоченные окна. Скотину кое-как загнали обратно в хлева. Но центр села — дом самого богатого мужика Ерофея — оставался тихим. Слишком тихим. В этом доме не скрипели половицы, не хлопала дверь, не было слышно даже дыхания. Только тишина, которая давила на уши, как вата.

Домна отказалась входить внутрь. Она сидела на завалинке у соседнего дома, прижимая к груди глиняную баклажку с теплой водой. Ритуал границы выжег её дотла: кожа стала серой, как у покойницы, под глазами залегли глубокие тени, похожие на свежие синяки. Узел связи работал против неё — он передавал ей физическую боль Антаана от сломанных рёбер, но не давал взамен жизненной силы, только забирал остатки тепла. Она дышала тяжело и редко, и каждый вдох давался ей так, будто она поднимала камень, который был больше неё самой.

Антаан вошёл один. Ему нужен был свет, тепло печи и чёткие линии человеческого быта, чтобы смыть с себя запах праха замученного крестьянина. Он хотел верить, что здесь, в этом доме, есть порядок, есть закон, есть то, что он понимал. Он ошибался.

Староста Ерофей сидел за дубовым столом, сгорбившись, как огромная жаба на камне. Перед ним стояла четверть мутного первача, но он не пил. Его огромные, похожие на окорока руки мелко тряслись, пальцы сжимали край стола так, что побелели суставы. Когда дверь скрипнула, он вздрогнул так сильно, что опрокинул солонку. Белая струйка соли потекла по выскобленной столешнице прямо к краю — словно тропинка для нежити, которая уже ждала его за порогом.

— Бунтовщица сбежала? — просипел Ерофей, глядя мимо драгуна на дверной проём. — Добро. Одной ведьмой меньше. А этого... голытьбу лесную я сам порешил. По закону государеву. Он недоимку два года скрывал. Я батожья не жалел... Он говорил быстро, сбивчиво, словно пытался убедить самого себя, что его действия были правильными.

Антаан медленно снял треух. В избе было жарко, но бомбардир чувствовал, как по спине бежит ледяной пот. Не от лихорадки. От понимания. Он смотрел на этого человека — толстого, напуганного, с руками, которые привыкли бить, — и видел перед собой не мужика, а символ. Символ того, что он ненавидел в этой стране.

— Где тело? — спросил Антаан ровным голосом.

— Под порогом бани, где ж еще таким место, — буркнул староста, наконец осмелев от молчания гостя. Он сунул руку под стол, явно ища топор или кистень, но его пальцы нащупали только пустоту. — Забил кольем двери, да соломой обложил. Как велено указом о раскольниках. Души их антихристу идут, а плоть червей кормит. Всё чин по чину, господин драгун. Вот и бумага от земского есть...

Он начал вытаскивать засаленный свиток, разворачивая его дрожащими пальцами, и в этом жесте было столько подобострастия, что Антаану захотелось ударить его. Но он сдержался. Он был офицером.

В этот момент пол под ногами Антаана едва заметно дрогнул. Это была не судорога земли. Это Домна снаружи поднялась на ноги, опираясь на клюку, которую подобрала во дворе. Клейма на груди бомбардира вспыхнули багровым огнем, и этот огонь был не физическим, а внутренним — он жёг его изнутри, напоминая о связи, о долге, о том, что Домна не даст ему забыть, что он теперь часть её мира.

— Закон империи изменился, Ерофей, — сказал Антаан, и голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. Он шагнул к столу, и его шаг был спокойным, размеренным, как у человека, который знает, что делает. Староста вжался спиной в бревенчатую стену, и дерево под его весом жалобно скрипнуло. — Петр Алексеевич нынче нуждается в людях. Даже в беглых. Утайка зерна больше не карается погребением заживо. За это положен штраф в казну и плети. Ты превысил власть. Ты убил государственного крестьянина без приказа воеводы. Это уже не хозяйственный спор. Это душегубство.

Ерофей побледнел. До него начало доходить, что человек в синем мундире пришёл не проверять бумаги и не собирать подати. Он пришёл за ним.

— Так ведь... ваше благородие... бес же там был! Вся деревня видела! Банник! Мне медаль обещали за очистку уезда от скверны! — забормотал он, пытаясь встать, но колени его не слушались, и он остался сидеть, вжавшись в стену, как мышь, загнанная в угол.