Ковчег: Нулевой Меридиан

Он накрыл верстак войлоком. Вынул из чемодана содержимое — и расставил по войлоку, как хирург расставляет инструменты перед разрезом: в порядке использования, а не в порядке хранения.

Часы. Трость. Тюбик икры.

Три вещи, из которых собирался один механизм, способный на девяносто секунд изменить баланс мировой экономики. Стас улыбнулся одной бровью: в часовом деле такое изменение хода называли «регулировкой на плюс-минус».

Трость лежала на войлоке тёмным цилиндром. Титан.

Он взял её в руки и ощутил то, что не передать никому, кто не работал с этим металлом: титан лёгкий, как алюминий, но держит тепло иначе — он не отдаёт ладони своё тепло и не забирает её тепло, он остаётся собой. Нейтральный металл. Немагнитный, в отличие от стали. В хранилище, где пол превращается в электромагнит, а всё железное прилипает к ботинкам, как мухи к липкой ленте, нейтральный металл — это не материал. Это гражданство другого государства.

Он отвинтил набалдашник — резьба смазана, ход мягкий, без заедания. Внутри — свинцовый сердечник, тёмный, утяжелённый, длиной в ладонь. Стас проверил посадку: люфт — в четверть миллиметра, в пределах допуска. Удар таким рычагом не ломает кость, а передаёт энергию через неё — то, что в сопромате называют распределённой нагрузкой. Это звучало красиво до тех пор, пока он не вспоминал, что распределённая нагрузка распределена по чужому черепу.

Он смазал резьбу графитовой пылью — не маслом. Масло пахнет, графит молчит. Собрал трость, встал, опёрся на неё всем весом. Титан держал. Титан всегда держал — за это его и любили инженеры, которым не нравилось врать.

Икра была второй задачей. И самой неприятной.

Жестяной тюбик лежал на войлоке и выглядел как тюбик: синяя этикетка с осетром, потёртости честные, дата — две недели назад, чек прилагался, «Селвинс Фуд-холл», свежая икорная лавка для тех, кто платит за банку трёхсотфунтовую цену и считает это разумным. Липкая ложь — дорогая икра — сидела снаружи. Внутри должна была сидеть ложь другого рода.

Электромагнитная граната «сотка-П» — управление «Тень» называло её «соткой» с тех времён, когда икры в тюбиках было больше, чем электроники, — весила двести десять граммов. Проблема была не в весе. Проблема была в том, что икра имеет вязкость, а электроника — характер.

Стас вскрыл тюбик по заводскому шву — нагретым лезвием, за тридцать секунд, без следа. Вынул половину содержимого — икра, липкая, чёрная, с запахом моря и денег — на подготовленную банку. Внутри тюбика лежал корпус гранаты: цилиндр в тефлоновой плёнке, с кольцом активации, утопленным в цоколь. Он надел на кольцо силиконовую диафрагму — жестяная крышка тюбика должна была двигаться свободно, без трения о металл кольца. Диафрагма была вырезана из аптечного латекса, толщиной в волос. Отверстие под кольцо — ровно на полмиллиметра больше диаметра.

Икра вернулась обратно. Осторожно, слоями, с продавливанием — так, как её укладывали на заводе. Последний слой он выровнял шпателем и смазал поверхность столовым маслом — тонким, почти невидимым слоем, чтобы икра блестела так, как блестит свежая, а не так, как блестит тронутая.

Он закрыл крышку, крутанул её до щелчка и поднял тюбик на свет. Похолодел на секунду — иррационально, не по-инженерному — и проверил крышку пальцем. Ровно. Тефлон не проступал. Запах — икра и ничего, кроме икры: активаторный элемент «сотки» герметизирован по третьему классу, вонять он не имел права даже при разрыве.

Липкость икры он ощутил на пальцах, когда протирал их салфеткой. Она держалась на коже вязким напоминанием — в этом была какая-то историческая ирония, которую Стас не стал развивать: металл мог стоить дешевле икры, а убить мог эффективнее.

Часы были третьей и самой тонкой задачей.

«Полет» лежал на войлоке крышкой вниз. Стас открыл заводную крышку — щёлкнул анкерный спуск, маленький, сухой. Под противовесом — чип Финча, плоский, толщиной в волос. Он не собирался его трогать: канал связи с куратором — это канал связи, а каналы не режут до выяснения, куда они ведут.

Но рядом с чипом, во внутреннем объёме корпуса, Финч оставил и вторую вещь — электромагнит размером с половину рисового зерна, с литий-ионным накопителем вместо батарейки; батарейка же — часовая, рабочая, для показаний. Магнит глушителя. Тот, о котором Финч говорил в пабе: девяносто секунд тишины для датчика вскрытия.

Стас вынул магнит и положил на войлок. Смотрел на него секунд десять.

Затем снял заднюю крышку, надел лупу на правый глаз — левый оставил открытым, так учили на курсах биомеханики взгляда: при монокулярной работе второй глаз отвечает за периферию, а периферия в его профессии отвечала за жизнь, — и начал работу.

Задача была не механическая. Задача была принципиальная: магнит глушителя нельзя было расположить рядом с механизмом хода. Магнитное поле сместит намагниченность балансовой пружины — амплитуда изменится, часы начнут врать. А часы, которые врут, — это не часы, это показания. Инспектор на таможне сегодня утром не знал, что он будет вечером проверять свою же арифметику: два шага до точки износа, амплитуда — двести пятьдесят шесть градусов вместо двухсот шестидесяти.

Стас разместил магнит в посадочном гнезде, которое сам же был должен просверлить в латуни корпуса — между заводным барабаном и внутренней стенкой. Отверстие — на глубину 3,2 миллиметра, диаметр — 1,8, резьба — метрическая М2. Сверлить надо было не насквозь — иначе часы перестанут быть водозащищёнными, а водозащищённые часы — это часы, которые умеют притворяться обычными.

Он работал тридцать минут. Стружка — латунная, мелкая, светлая — вонзалась в войлок золотистыми иголками и легла ровным полукругом. Стас смотрел на эту стружку и думал о том, что в его профессии каждое отверстие — это решение: дырки не закрываются, они остаются навсегда. Как и поступки.

Вставил магнит. Проверил посадку. Завёл механизм — амплитуда не изменилась. Ноль расхода хода.

Икра, трость и часы — это была половина работы. Вторая половина была темнее: не гаджеты, а поведение.

Стас вынул из чемодана тонкую папку и раскрыл на схеме Лондонского моста. Маршрут фургона: набережная — Мост — северный берег. Пробка в 18:40 держится от четырнадцати до двадцати двух минут — статистика за три недели, собранная опорной сетью из данных парковочных датчиков. Финч был прав: в толпе безопаснее — если ты сам часть толпы.

Он вычертил маршрут мотоцикла: подъезд справа, между такси и бусом с бельём. Дистанция до фургона — полтора метра. Обзор охраны — через затемнённое стекло, отражение — от лобового стекла под углом: в этом секторе охранник видит не мотоциклиста, а собственную рожу. Девяносто секунд на вскрытие кейса — значит, восемь секунд на подмену и восемьдесят два на то, чтобы никто не заметил, как мужик в куртке уронил ключ.

Стас сложил схему. Достал из чемодана медные опилки — пакет, как приправа, граммов двести. Медные опилки — это противовизор: при столкновении с ними любая оптика закорачивается, враг видит золотую метель. Он взвесил пакет на ладони: двести граммов меди — вещество, которое ценили дороже серебра в XIX веке и которое сегодня убивало эффективнее, чем свинец тридцать лет назад.

Он высыпал опилки в кобуру на голени — туда, где раньше лежала запасная обойма. Пакет сидел как влитой.

Потом посмотрел на трость, на икру, на часы. Три вещи, три государства металлов: титан — нейтральный, медь — проводящий, свинец — глухой. Как в трёх политических системах, между которыми он жил: одна держала нейтралитет, другая проводила всё, третья не слышала ничего.

Он прибрал верстак к восьми утра. Оставил инструменты на держателях в порядке Кэлдербейта — так, чтобы часы, которые не идут, казались идущими. Вытер войлок, свернул и убрал в шкаф. Выключил свет — и оставил включённой лампу над верстаком: мастерская, в которой мастер работает, светит по расписанию мастера. Племянник в Лидсе не проверит, но сеть Финча проверит.

У выхода он обернулся на верстак. Пустой, тёмный, честный. Как и должно быть.

— Часы идут, — сказал он в темноту. Не Финчу. Себе.

И вышел в дождь, который не кончился с прошлой недели и, кажется, не собирался кончаться.

Глава 5. Девяносто секунд

Пятница. Восемнадцать двадцать.

Пробка началась раньше, чем должна была, — как и обещала статистика за три недели. Три недели парковочных датчиков говорили: пик — от четырнадцати до двадцати двух минут. Пробка знала своё дело лучше, чем полиция.

Стас вкатился в затор с восточной стороны Лондонского моста, между серым такси и белым фургоном с вывеской прачечной. Мотор перешёл в холостой гул — у электробайка он был похож на дыхание через нос, ровное и скучное. Это было правильно. В пробке выживает скучный.

Мотоциклетные зеркала показывали полосу позади: такси, бус, серое пятно, которое он запомнил ещё на набережной. Серое пятно не обгоняло уже третий километр. Так и должно было быть — его он тоже считал своим.

Дальше, через два ряда, шла цель.

Фургон был не новый: «форд», серо-стальной, без надписей, с блеклым солнечным бликом на крыше — старую посуду всегда ставят в передний ряд, потому что новую жалко. Водитель — стриженый, белая рубашка, руки на руле в позиции «десять и два». Второй — в салоне, за тонировкой. Двое. По стандарту Хартии для перевозки внутри города — трое, но сегодня в их графике случилась интуиция Элеоноры Вэнс, и третьего не было.

Девяносто секунд на вскрытие кейса означали, что третьего Стас себе не простит. Но помнил.

Мост подошёл так, как подходят все мосты: сначала боком, потом вверх, потом никуда. Фургон втянулся в среднюю полосу и встал. Стас встал в полутора метрах правее — как договаривались: подъезд справа, между такси и бусом с бельём. Охранник смотрел на своё отражение в лобовом стекле, а не на него. Так и было рассчитано: в этом секторе тонированное стекло отражало больше, чем пропускало.

Стас смотрел на зеркала заднего вида. Серое пятно отстало на полкорпуса. Стой.

Он снял с запястья часы — «Полет», на платке из шёлка, как снимают украшение перед мытьём рук, — и положил часы на топливный бак. Открыл крышку.

Часы стояли на ходу. Стрелка шла ровно. Идущему механизму следовало доверять: он был единственный в этой пробке, который никуда не торопился и никуда не опаздывал.

Под противовесом спал чип Финча. Рядом с ним, в просверленном гнезде, — магнит. Стас не тронул чип. Он повернул кольцо на цоколе — крошечное, под латунной стрелкой на панораме циферблата, — и надавил.

Щелчка не было. Щелчки в его профессии были только в головах.

Электромагнит ожил молча — и молча должен был жить девяносто секунд. В радиусе трёх метров умер датчик вскрытия на замке кейса. Он не отключился — это сделали бы по-другому. Он перестал различать «открыто» и «закрыто», как человек, у которого слишком долго гудело в ушах.

Стас надел часы. Секундная стрелка пошла отсчитывать его работу.

Он перестроился за две секунды. Пристраивался вплотную, боком — корпус мотобайка к правому борту фургона, как пассажир в вечернем метро. Из-под куртки — тонкая отмычка, полимерный гаечный ключ, замена замкам. Фургоны Хартии открывались снаружи двумя движениями, если знать модель замка, — а он знал, потому что Финч знал, потому что кто-то ещё раньше Финча дал Финчу эту информацию.

Дверца фургона приоткрылась со звуком бумаги, которую отделяют от стопки.

Внутри — темнота и запах дорогого дерева. Не ящика — салона: кедр, пропитанный лаком, шкаф для напитков, скучающих у нуворишей. Кейс лежал на третьем уровне, под резиновой сеткой. Кейс был алюминиевый, с личинкой по центру.

Стас вскрыл личинку за восемнадцать секунд. Секунды были длинные, но стрелка не спорила.

Кейс открылся. Внутри, в оправе из поролона, лежал «Ковчег».

Хоккейная шайба. Тёмный металл, матовый, без гравировок, без светодиодов, без единого намёка на то, что внутри скрыты данные целой империи. Просто круглая вещь весом в двести граммов и характером в четыре миллиарда фунтов.

Стас не потянулся к ней.

Он смотрел на ядро так, как смотрят на дышащего — вернее, как смотрят на того, кто притворяется, что дышит.

Ядро нельзя было видеть. Пока на него смотрят — данных нет. Пока данных нет — оно есть. Финч объяснял это в телеграмме анекдотом: «Оно как жена министра: пока на неё смотрят — она приличная». Стас не смеялся над телеграммами.

Он снял с левой голени чехол с запасным кейсом. Такой же алюминиевый, той же марки, той же партией — Финч достал оба с одного склада, и только один был с правдой.

Подмена шла по нотам. Стас вложил пустой кейс на место настоящего — то есть, если считать честно, настоящий встал на место пустого, — защёлкнул личинку, вернул резиновую сетку. Дверца фургона прикрылась со звуком той же бумаги.

Двадцать девять секунд.

Он пересел обратно на байк. Сел. Втянул ногу. Пристроил «Ковчег» за пазухой под курткой — тяжёлую, холодную, с тем особым весом, который не металл, а история.

Серое пятно в зеркале догнало полосу. Стой.

Стас замер. Сердце — у него было инженерное сердце — продолжало работать в нормальном ритме, шестьдесят два удара в минуту. Он бы врал, если бы сказал, что не почувствовал в животе холод металла — не от температуры. От веса договора, который не был подписан.

Серое пятно проехало мимо. Водитель в нём не смотрел на Стаса — смотрел на задний бампер автобуса. Человек, который следует за тобой, не смотрит на тебя, если он профессионал. Он смотрит мимо, и это честнее, чем прямой взгляд.

Стас завёл мотор.

Впереди, на тридцать метров, стоял фургон с пустым кейсом — и со всей экономикой Британии внутри, которая этого не знала.

Тридцать одна — сорок четыре секунды ушло на то, чтобы раствориться. Он ушёл с перекрёстка по улице, где не было камер, и через переулок вышел на аллею, где не было ни камер, ни пешеходов, только две чёрные сумки от мусора и грузчик, дремлющий в фургоне. Грузчик его не запомнит.

Он снял левую перчатку и проверил вес.

Двести граммов. Четыре миллиарда фунтов стерлингов в цилиндре размером с хоккейную шайбу. Две сотни граммов, которые вчера были данными, а с этой минуты были долгом — и груз его не менял, как не меняет вес долга его валюта.

Он поехал.

В наушнике щёлкнуло. Сквозь шум мотора, сквозь остатки чужого дыхания в эфире, щёлкнула частота «Полета» — сухой, ровный голос Финча. Голос накладных.

— Шайба в дороге?

— В дороге.

— Хорошо. Курс — Бонд-стрит. Sotheby's. Восемнадцать сорок пять. Ты консультант, ты забыл отдать свои часы после показа. Возвращаешь «Полет» через сервисный вход, куратору выставки. Он встретит тебя в техническом крыле.

Стас ехал и не отвечал.

— Стас. Слышишь?

— Слышу.

— Хорошо. Что-то ещё?

— Что-то есть. Ты сказал «куратор выставки». У Sotheby's не бывает куратора выставки в техническом крыле после закрытия. Там бывают только охранники. И они не принимают часы.

Молчание в наушнике длилось две секунды — и это были самые длинные две секунды за этот вечер.

— Ты встречался с Вэнс, — сказал Финч. Голос не изменился, но интонация придвинулась на шаг ближе. — Она тебя запомнила. Теперь она хочет вернуть то, что должна вернуть тебе: благодарность. За консультацию. Консультант по часам, Стас, — это самая естественная легенда. Люди не проверяют часы, они проверяют фургоны. Возвращай «Полет». Он будет ждать тебя у хранилища. Ты будешь один.

— А если она будет не одна?

— Тогда ты консультант, который принёс часы, — сказал Финч. — Консультант не будет один, он будет на совете.

Стас повернул байк налево. Бонд-стрит была впереди — восемь минут хода, если не считать светофоры. Если считать светофоры — одиннадцать.

Он смотрел на «Ковчег» за пазухой и думал о том, что Финч сказал правду. Дважды. «Ты будешь один» — и «ты будешь на совете». Правда, положенная слоями, как икра в тюбике. Хорошая упаковка.

Дождь кончился два часа назад. Асфальт держал мокрый блеск — как тогда, у выхода из Sotheby's, — и был похож на плохо протёртое стекло, в котором каждый мог отражать каждого, а мог и не отражать никого.

Одиннадцать минут. Сотня часовщиков на Бонд-стрит. Одно хранилище под ней.

Он повернул на Бонд-стрит и почувствовал, как «Ковчег» кольнул его через куртку — не температурой, не весом, а тем самым характером, который Финч в пабе обещал «решить» позже.

Решение пришло раньше, чем он предполагал. Решение — это всегда то, чего не ждут до последней секунды.

Глава 6. Пол

Sotheby's ночью был другим домом.

Днём он дышал воском и деньгами; ночью он дышал холодом — огромным, неосвоенным холодом пустого здания, где кондиционеры гоняют воздух для витрин, которым не нужно дышать. Стас стоял напротив сервисного входа, в тёплом плаще поверх тёмного костюма, с тростью в левой руке и с «Ковчегом» за пазухой — под лёгким плащом, у которого не было шансов скрыть двести граммов характерной геометрии.

Трость была легальна. Плащ был легален. Часы на запястье шли ровно. Легенда — «консультант вернул забытые часы» — была легальна настолько, что Финч повторил её дважды за вечер. Стас не любил, когда легенду повторяют дважды: один раз — чтобы запомнить, второй — чтобы самому поверить.

Он поверил — и в этом была проблема. Пожарная лестница, окна второго этажа — всё было чисто. Слишком чисто. Даже для Лондона, где по субботам никто не работает, — а по данным Финча, сегодня была суббота.

Стас не помнил, чтобы Финч говорил, что сегодня суббота.

Он нажал звонок. Дверь открылась через сорок секунд — сервисная, боковая, без вывески. За дверью стоял охранник: крупный, выбритый наголо, в тёмной жилетке без опознавательных знаков. Не униформа Sotheby's. Униформу Sotheby's носили с галстуком.

— Мистер Роули? — спросил охранник. — Часы?

Это было первое. Никто из настоящих охранников не знает имя гостя заранее: имя проверяют, а не приветствуют им.

И второе — оно пришло через полсекунды, холодом между лопаток: про часы знал Финч, куратор и тот, кто поставил жучок в торшер. А ещё — тот, кто слушал торшер.

Стас вошёл. Дверь за ним закрылась со звуком, который издают хорошо смазанные петли, когда им не хотят, чтобы это заметили.

Коридор сервисного крыла вёл вниз. Лестница — бетон, перила из нержавейки, трубы на стенах обёрнуты серой изоляцией. Пахло хлоркой и машинным маслом — запах подвалов, которые моют чаще, чем живут в них.

Стас считал. Один пролёт, поворот. Второй, поворот. Датчики движения он насчитал четыре — три работали, четвёртый был мёртв. Мёртвый датчик в подземном хранилище аукционного дома — это не экономия. Это приглашение. Пожарная дверь всегда та, которую оставили приоткрытой.

— Куда вы меня ведёте? — спросил он у спины охранника.

— В отдел передачи. Куратор ждёт внизу.

— Куратор уволился во вторник, — сказал Стас ровно. — Я звонил его секретарю по другому делу. Больше он не работает.

Охранник не повернул головы. Но темп его шага изменился — на четверть доли секунды короче. Мелочь, которую замечают только часовщики и хищники.

— Миссис Вэнс ожидает внизу, — сказал он после паузы.

Так. Не куратор. Вэнс.

Стас потянулся к кобуре на голени — нет, не за пистолетом: у него не было пистолета, пистолет в хранилище — это подпись смертника. Он потянул то, что было: пакет с опилками был в кобуре, но доставать его здесь значило объявить войну на территории, о которой он знал три лестничных пролёта.

Он шёл вниз и считал секунды до разворота, когда дверь в конце коридора открылась сама — и коридор осветился.

Это не была сигнализация. Это была ровная, красивая, гостиничная подсветка — ряд ламп под потолком большого зала, который открывался за дверью. Зал был белым. Белый камень, белый пол, белые стеллажи — хранилище предметов искусства, которое мыли с такой же нежностью, с какой купают наследника.

И посреди зала, у стола из светлого дерева, стояла Элеонора Вэнс.

Без твида. В чёрном — простом, как форма. Жемчуг она сняла: единственный раз, когда Стас видел её без жемчуга, и это было красноречивее любого признания. Жемчуг носят для свидетелей. Свидетелей здесь не было.

— Мистер Роули, — сказала она. — Вы вернули часы. Какое внимание к деталям.

Стас вошёл в зал.

И пол его не принял.

Ощущение было такое, будто кто-то взял его за ступни — обе, без предупреждения, без усилия, как берут за пятки ребёнка. Первый шаг дался нормально. Второй — потребовал усилия. На третьем он понял: подошвы, металлические пластины в его собственных ботинках — замена, которую он сделал сам, потому что в его деле ботинки с металлом носили только самоубийцы, — сейчас были намагничены до предела.

Он посмотрел вниз. Пол был ровный, светлый, невинный, как каток.

— Умный пол, — сказала Элеонора тем же ровным голосом, каким говорила про запонки. — Разработка «Грейвуд Динамикс». Титановые плиты, электромагнитная индукция, локальное поле. Металл прилипает. Люди — тоже, потому что у людей в обуви всегда есть металл. Даже у часовщиков. Особенно у часовщиков.

Стас переступил — усилие было рассчитанное, ощутимое, как ходьба по мелкому песку по колено. Он не упал. Это было важно: падение на магнитном полу — это ещё не поражение, это уже не подъём.

— Оружие прилипает, — продолжала она. — Ключи. Ножи. Телефоны. Вы принесли телефон?

— Я консультант, — сказал Стас. — У консультантов есть трость.

— Титан, — кивнула она. — Я знаю. Я изучила ваш багаж через территорию службы, пока вы спали. Вы удивительно мало возите с собой, мистер Роули. Так мало, что это красноречивее любого досье.

Из-за стеллажей — белых, с предметами под стеклом, между вазами династии Мин и фарфором Севра — вышли двое. Такие же, как охранник наверху: жилетки, наушники с крошечными визорами — не бинокли, а окуляры ночного и теплового контура, лёгкие, армейские, не аукционные.

Третий остался у двери. Трое. Плюс она.

Стас сделал то единственное, что было верно в этой арифметике: он перестал считать их.

— Мадам Вэнс, — сказал он. — Если вы хотели встретиться, вы могли записаться на приём. У консультантов бывают свободные вечера.

— У консультантов бывают свободные вечера, — согласилась она. — У агентов Пакта бывают свободные ночи. Вы агент Пакта, мистер Роули. Мы знаем это с той минуты, как вы назвали происхождение запонок своего деда. Вольная гравировка двадцатых годов. Красиво. Только одна проблема: в двадцатых такая гравировка была модна в Петрограде, а не в Лондоне. И вторая проблема: дед, который носил такие запонки, не мог их передать внуку — их изъяли вместе с мастерской в двадцать девятом. Вы это знаете. Вы полагались на то, что мы не знаем.

Она говорила и делала шаг к нему. Стас делал шаг назад — и чувствовал, как пол его держит, тянет, отпускает. Это была не драка. Это была демонстрация: посмотрите, как медленно и вежливо вас отучают ходить.

— Вы ошиблись, — сказал Стас. — Я русский, но не агент Пакта. Это разные языки.

— Тогда какой?

— Тот, на котором пишут накладные.

Она усмехнулась — коротко, слева. Узнала. Значит, паб «Якорь и гальюн» слышал больше, чем дым и капуста: кто-то из своих сидел за соседним столом. Финч? Финч сидел напротив. Паб, который слышал всё. И куратор, который торгуется со всеми.

Стас отложил эту мысль. Потом было сейчас.

Охранник слева шагнул вперёд. По магнитному полу он шёл свободно — в его подошвах не было железа: керамика, композит, обувь для тех, кто работает на поле. Экономика «Грейвуд Динамикс»: продать систему — и продать обувь к ней. Это был красивый бизнес.

Первый удар был прямой, в корпус, с шагом. Стас ушёл корпусом — вправо, на четверть, — и пропустил: удар достал его в ребро, сильный, с полным переносом веса. В бронежилете он бы выдержал. Бронежилета не было — и он понял это по звуку собственного дыхания, которое вышло из него коротким, стёртым «ха».

Он не отступил. Отступить на магнитном поле значило отдать дистанцию — а дистанция здесь была единственной территорией, которую ещё можно было оспорить.

Стас раскрыл трость.

Резьба смазана графитом — ход мягкий, без заедания. Набалдашник снялся одним движением, и в его ладони оказался свинцовый сердечник в титане — метровый, тяжёлый, с инерцией монтировки. Оружие, которое не прилипает к полу, потому что у него нет железа. Оружие, которое было разрешено всегда и везде, где запрещено всё оружие: трость.

Титан в трости — он это запомнил. Он это учёл.

Первый удар пришёлся охраннику по локтю — не в кость, а в сустав: распределённая нагрузка, как учили. Локоть сложился внутрь, охранник начал падать — медленно, неуклюже, как падают люди, которые не умеют падать, потому что всю жизнь их держали стены и должности. Второй успел достать его в плечо — Стас поймал удар предплечьем, ушла боль в локте, но кость была цела. Он развернулся — инерция трости сделала круг, как стрелка компаса, — и второй охранник получил набалдашником в бедро, туда, где у ноги заканчиваются героические порывы.