Женщина, которую звали королева

Шла служба. Священник в тяжелых, потемневших от времени ризах мерно выводил слова, и голос его, глуховатый и усталый, сливался с сумраком. Людей было немного — горстка теней в полумраке. Но вера в них горела тихим, упрямым огнем. Кто-то стоял на коленях, вжавшись в холодный камень пола, кто-то, сжав кулаки, шептал отчаянные, немые молитвы. Здесь, в этом подземелье тишины, все казалось сценой из какого-то другого, давно забытого мира — мира, где отчаяние имеет вес, форму и право на голос.

Мы с Ди молча встали в хвост очереди к мощам. Они покоились в простом гробу, наполовину прикрытые выцветшей голубой плащаницей. К ним подходили по одному — медленно, с той особой, замедленной грацией глубокой надежды или глубочайшей усталости. Когда подошла моя очередь, я шагнул вперед — не от смелости, а от какой-то внутренней необходимости, будто долг надо было исполнить. Преклонил колено, губы коснулись грубой ткани. И я молился. Отчаянно, без слов, одним сплошным сгустком тоски — за мать, за себя, за Ди. И за ее Киру — маленькое, незнакомое мне имя, которое теперь вдруг стало частью этой тихой паники.

Краем глаза я увидел ее. Она стояла, сжав руки, и на ее лице была написана такая нагота надежды, такая беззащитная, исступленная вера в чудо для своей девочки, что мне захотелось снова опуститься на колени и просить, просить до тех пор, пока не сорвется голос. Она молча заняла мое место у гроба, а я, не оборачиваясь, пошел к выходу, давясь комом в горле.

Через несколько минут она вышла. По ее лицу текли слезы — две ровные, молчаливые струйки. Она отворачивалась, пытаясь их скрыть, сделать вид, что это всего лишь тень от свечи. Я не сказал ни слова. Просто обнял ее, притянул к себе, в складку своей нелепо красной майки.

Просите, и дано будет вам. — вдруг прорезало память обрывком давно забытого.

Она уткнулась лицом мне в плечо, и сквозь тонкую ткань майки я чувствовал жар ее слез. Они были обжигающими. Сердце сжалось, стало тесно и больно. Я молча гладил ее по спине — легкие, неумелые движения, будто боясь сломать что-то хрупкое в ее согнувшихся плечах. Гладил, как гладят испуганного зверя, который нашел временное укрытие, но все еще слышит за спиной лай псов.

Роковой обгон

Побродив здесь еще около часа — просто так, без цели, подчиняясь тому праздному любопытству, что иногда берет верх над осторожностью, — мы купили пару безделушек на память. Потом засобирались в обратный путь. Мысль о том, что придется снова проползать по той же горловой петле, не настораживала — она пугала. Откровенно и глубоко.