Шурум-бурум

– Порой очевидное открывается неожиданно и в ином фокусе. Накал мыслей достаточен, чтобы слышать их – я знаю, ты слышишь меня сейчас. Горизонты, очертания, блеклость – пытливому сознанию чудится, что оно достигнуто, откровение. Откровение, смысл и конечная истина. Чудится лишь, ибо сознание пытливо, а значит и глупо.

Было всё-таки холодно. Ветер колюч, земля в изморози – невольно он поёживался. Её могила была возле самого забора. Полуразрушенного, осевшего. Он мог видеть стволы дубов, что росли по другую сторону. Дубы росли и по эту – то было чудно: территория смерти, грань, а за ней – другая территория. Не жизни, нет. Так думать неверно, противостояние отсутствует здесь. Быть может, то и вовсе единство, вот только грани смущают. Перешагнуть – ничего не стоит, он видел – надо лишь взобраться на бугорок и сделать шаг.

На неё не смотрел уже, глядел куда-то вдаль, в пустоту. Глядел и говорил:

– Я не знаю, как правильней. Я всегда воспринимал всё излишне серьёзно, ты, как мне казалось – несерьёзно совсем. Возможно, просто казалось, кто знает – я всегда чувствовал и понимал, что ты умнее и глубже. Себя стараешься ставить выше, я знаю, я тоже грешил этим, но не с тобой – выше тебя я не мог поставить себя никогда. Не сумел бы. Ты знаешь, бывали моменты, когда я ненавидел тебя. По – настоящему, всей душой. Сейчас презираю себя за это. Кто-то говорит будто: «Как мог ты ненавидеть её?! Эту святую женщину, эту воплощённую чистоту!» Но ведь мог же, мог. Наказание моё ещё впереди. Я не последователен, меня обуревают страсти и выбрать какую-то одну нет сил. Истинное, призрачное – всё смешивалось в тебе. Я тянулся к призрачному, но хотел ощущать истинное. Я не помню, ты никогда не говорила, любишь ли ты меня, ты всегда обходилась без слов, но и чувств твоих понять был я не в силах. Тешил себя надеждой, что любишь. Если хоть на сотую долю это так – я счастливейший из всех живущих. Вот понять бы ещё, где та грань, грань между искренним и призрачным. И к какой из её сторон относишься ты?

Родила в дороге

Как раз начались туннели. Поезд залетал в них, наступала тьма – она длилась минутами порой. Даже собственных рук не было видно – это осложняло дело. Свет возвращался так же неожиданно и неожиданностью своей пугал. Яростно стучали колёса, потоки весеннего воздуха врывались в приоткрытые окна, и склоны гор за окнами, то скалистые, то поросшие кустарником, были необычайно крутыми.

– Разойдитесь! Разойдитесь! – расталкивала столпившихся у плацкарта пассажиров проводница. – Имейте совесть в конце концов!

Люди жались, отступали на пару шагов, но не расходились. Наоборот, толпа увеличивалась – приходили даже из других вагонов.

– Так, – выступил вперёд начальник поезда, – по своим местам разойдёмся, товарищи! Или вас с милицией рассаживать?!

Милиционер действительно значился рядом, и слова эти вроде бы возымели действие – народ рассосался.

«Боже мой, – думала она, морщась от боли, – стыд-то какой!.. У всех на глазах в раскорячку валяюсь…»

На койке было неудобно. Узко и ног не развести. Она приноравливалась как-то бочком, но поезд сильно трясло, и она то и дело соскальзывала вниз. Чтобы не упасть, держалась руками за стойку столика.

– Ну вы как, – наклонился начальник поезда к бородатому мужику, сидевшему у её ног, – сумеете роды принять?

– Я-то сумею, – отозвался тот. – Если машинист не помешает. Он нас что – прямиком в ад решил доставить?

Лицо начальника было озабочено.

– Здесь всегда так ездят… К тому же мы опаздываем.

Бородатый лишь усмехнулся.

«Ой, угораздило меня, угораздило! – вертелось в голове. – Вот так закон подлости!.. Да зачем я вообще поехала, дура! Знала ведь, что произойти может!»

– Что делать-то, а? – испуганно взирала на начальника проводница. – Куда её теперь?..

– Как куда?! – подал голос её напарник, мордатый парень. – В матери-героини!

– Идио-о-о-от… – отвернулась от него проводница.

– Ближайшая станция через полтора часа, – сказал начальник. – Там высадим. А пока… Ничего сделать не можем.

«Он вообще врач ли? – косилась она исподлобья на своего акушера. – Может, меня пощупать вызвался…»

Бородатый поймал её взгляд и улыбнулся. Широко, душевно, но ей показалось, что в его улыбке было что-то неприятное.

Поезд ворвался в очередной туннель. Снова наступила тьма, и она не выдержала этого момента – громко и пронзительно застонала.

– Туннели эти… чёрт бы их побрал!

– Ничего, милая, ничего, – услышала она голос врача. – Зато как потом вспоминать об этом будешь – вот, мол, где ребёнка рожала!

«Какая я тебе на хер милая! – морщилась она. – Придурок…»

– Я думаю, мы здесь много помощи не принесём, – сказал начальник, когда туннель был позади. Он имел в виду себя и проводников. – Я пойду, следите за порядком, – кивнул он проводнице. – Чуть что – зовите.

Она чувствовала, как он вылезает. Эта плотность, этот сгусток, это неудобство – оно медленно, очень медленно выползало наружу и каждый миллиметр его продвижения приносил боль. Коварную, глумливую боль, которая радовалась своей продолжительности, своей силе, своему задору, которая была всеобъемлющей, сущей и единственной.

– Так-так, нормально, – слышался голос бородатого. Он похлопывал её рукой по ляжке, успокаивая видимо.

Она вдруг заметила кого-то на верхней боковой полке – той, что напротив. Чьё-то лицо, в самом углу. Глаза слезились, ей никак не удавалось сосредоточиться. Потом она разглядела – это был пацан. Маленький, щупленький пацанёнок лет семи – широко открытыми глазами созерцал он её междуножье. Заметив её взгляд, по-обезьяньи метнулся на другой конец полки.

«Гадёныш…»

Бородатый вёл дело умеючи. Время от времени кто-нибудь из пассажиров, будучи не в силах сдержать в себе любопытство, подходил к плацкарту и выглядывал из-за перегородок. Врач с проводницей их отгоняли. Врач вежливо просил не мешать, а проводница стыдила.

Когда раздался детский плач, все пережили это очень эмоционально. Кто-то засмеялся, а кто-то и прослезился даже. Люди зашевелились, заговорили.

– Кто родился-то? – крикнули врачу.

– Мальчик, – отозвался он. – Нормальный, обыкновенный мальчик. А вы думали кто – чудо-юдо?

Покрытый кровью и слизью, с вьющейся пуповиной, испуганно-диким взглядом взирал малыш на встречающий его мир. Трудно сказать, нравился ли он ему.

Счастливая же мать была слишком не в себе, чтобы оценить своё счастье.

– Чёрт! – выругалась она на очередную вспышку темноты. – Опять туннель этот хренов…

Родственники

Ждали до одиннадцати, потом отправились на поиски. Тамара накинула кофту, повязала платок. Брату дала ветровку.

– Только в лесу могли заблудиться, только там, – говорила она. – Видимо на шахту бегали – тут шахта километрах в шести – а назад дорогу не нашли.

– А у друзей где-нибудь? – спросил Павел.

– Нет, так поздно не могут у друзей. Их бы домой прогнали.

Вышли из дома. Ночь была тёмной до ужаса. На небе – ни луны, ни звёзд. Тамара зажгла фонарик.

– Им по сколько сейчас?

– Старшему семь, младшему пять.

– Ого, большие! Вроде бы вот-вот родились… Я почему-то считал, что у тебя грудные ещё дети.

Дошли до конца улицы. Здесь свернули в лес – он начинался сразу же за домами.

– Ах, негодники… Ах, паскудники… – качала головой Тамара. – Найду – выпорю.

– Раньше бывало, что пропадали?

– Чтобы домой не возвращались – нет. Я и не отпускала их никогда дальше магазина. Но разве уследишь?..

– Там есть где укрыться, на шахте?

– Да где там укрыться!?

Сестра с фонариком шла впереди, Павел за ней. Она буквально бежала, он едва поспевал. Поначалу какая-то тропка виднелась, потом шагали прямо по бурелому.

– Ты не подумай, – сказал Павел, – что я только из-за денег приехал. Их я, кстати, сразу же вышлю. Как только доеду.

– На шахту смысла нет идти, – вполголоса, но надрывно разговаривала сама с собой сестра. – Они в лесу где-нибудь.

– Мне и тебя повидать хотелось очень. Сколько – лет пять-шесть не встречались… Я, честно говоря, одно время зол на тебя был.

Под ногами хрустел хворост. Павел шагал вытянув руки – огонёк фонарика мелькал где-то впереди – Тамара не ждала его. Он спотыкался, налетал на деревья и то и дело чертыхался.

– Только бы на болото не вышли…

– Может я и не прав конечно, но ты тогда тоже палку перегнула. Взять так и уехать, всех к чертям собачьим послать: мать, отца… Они тоже с недостатками, я не спорю, но так же нельзя с ними.

– Перепугались ведь, сидят где-нибудь, ревут… Уж лучше бы на месте оставались, а то метаться станут.

Кричали, звали их. «Коля!» «Саша!» Останавливались, прислушивались. Ничего, ни звука.

– Ну найдитесь мне только, ну только найдитесь мне! Все потроха из вас выбью! – Тамара тряслась уже.

– Я же знал, что муженёк твой – гнилой мужик. А ты: нет, нет, мы вдвоём горы свернём!.. Нате вам – смотался, попробуй, найди.

– Подумать, хорошенько подумать надо – каким путём они идти могли. По колее? По колее дошли бы. Значит прямо так, напрямую двинулись.

В темноте не было видно, но наверняка она была очень бледной сейчас. Губы её дрожали, она то и дело облизывала их.

– Коля! – орала истошно. – Саша!

Тишина.

– Я в поезде когда ехал, – говорил Павел, – в окно смотрел: деревни какие-то, посёлки, один другого страшнее. Унылые все, серые. Вдруг говорят – твоя станция. Боже мой, думаю – неужели здесь ты живёшь?!

– Колька-то порассудительней. Догадается, может на месте сидеть… А перепугались-то наверное, а перепугались!

– Мать, кстати, совсем сейчас больная. А отец работает ещё. Склад сторожит.

– Дома теперь сидеть будут… Чтобы хоть раз я их ещё отпустила!

Накрапывал дождь. Мелкий, но неприятный.

– Ты, конечно, Тамар, человек сильный, решительный, но и глупостей немало делаешь. Так же нельзя обрывать всё. Это же всегда – стремишься в космос, а оказываешься в Тьмутаракани.

– Взгляни-ка под дерево. Не они это?

– Нет, тут пенёк какой-то… Родители, между прочим, готовы помочь. Ты бы съездила к ним как-нибудь, помирилась бы что ли. Они же тоже переживают.

– А что, если они уже мёртвые? – остановилась вдруг сестра. – Валяются где-нибудь со сломанными шеями…

– Да ну, брось. Ничего с ними не случилось.

– Не прощу себе это, – она прижалась к нему. Ревела навзрыд, дрожала вся.

– Ну, ну, – успокаивал он её. – Не надо, не надо. Найдём мы их, обязательно найдём.

– Коля! – орали они снова. – Саша!