Капитализм. Повесть-комикс

А потом вербовщик встретился. Всех желающих прямо на вокзале он зазывал работать сборщиками урожая на томатные плантации. Здесь недалеко, под Краснодаром. Да, питание, да, проживание. Где жить? В палатках – у нас же тепло. Оплата сдельная. Сколько раз кормят? Эх, какие вы интересные! А вам сколько надо: пять или десять? Ещё ни одной помидорины не собрали, а уже корми их по двадцать раз на дню… Питание одноразовое, но калорийное. Какой заработок? Всё они о меркантильном… Машины люди покупают с этого заработка, и на машинах домой едут! Сейчас, сейчас, не торопитесь, всех запишу.

Корзину Максиму с дырой выдали. На самом дне дыра. Он к тому же надсмотрщику торкнулся, но тот совсем в бешенство пришёл:

– Нет, ну это вообще уже переходит все границы! Чувак, ты сюда работать приехал, или что? Ты думаешь, Генри Форд плакался: почему мне дырявую корзину выдали? Ты думаешь, Билл Гейтс плакался? Они проявляли фантазию, находчивость, чинили свои корзины и зарабатывали миллиарды! Ещё раз ко мне подвалишь – плетью выпорю и работы лишу. Руки в ноги и пахать!

Пришлось дыру футболкой заткнуть. Максим растянул её по всей поверхности дна, а уголки подвязал за переплетения прутьев. Ничего, держалось.

Встал на свой ряд. Стал помидоры собирать. Корзину собрал, вторую, третью. Относит к грузовикам. Пятую, восьмую… Совсем со счёта сбился. С утречка неплохо работалось, а вот когда солнце в зенит вошло – тут тяжело пришлось.

Ну да ладно, до обеда дотянул. Приехала полевая кухня, стали народ кормить. Выдают по половничку гречневой каши и по пол-кружки воды.

– А у меня посуды нет, – говорит Максим, когда до него очередь дошла. – Её где-то дают?

– Не мои проблемы, – повар в ответ. – Ищи посуду где хочешь. Следующий!

– Хорошо, хорошо, – поспешил он повара смилостивить. – Я кашу в ладонь возьму, а воду… Воду вот в лопух налейте.

Сорвал лопух с земли, скрутил его в кулёк. Поел таки.

Вечером надсмотрщики принялись с поля оттаскивать тех, кто потерял сознание. Немало их на грядках валялось. Кого за руку, кого за ногу, тащат матерящиеся надсмотрщики людей в тень.

– Вот и нанимай этих хлюпиков! – возмущается один. – Ну какие из них рабочие? То ли дело отцы наши, деды. Пахали, как черти! Вот люди были, а эти…

– Похоже кое-кто копыта откинул, – осматривает тела другой. – Ну и слабаки. В первый же день окочурились.

Максим додумался из травы что-то наподобие шапчонки сплести. Но тело от солнца изнывает: липкий пот бежит по коже, мухи кружат, слепни. В соседнем ряду женщина свалилась.

– Эй! – закричал он надсмотрщикам. – Тут тётка упала. Отнесите её в тень.

– Не учи нас, щенок! – огрызаются они. – Сами всё видим. Дойдёт до неё очередь – отнесём.

Люди едва на ногах держатся. Корзины уже не полные несут. Баба-учётчица орёт:

– Неполные не принимаю! Неполные можете не нести! Заколебёшься тут каждый раз по три килограмма взвешивать.

Скрылось наконец солнце за горизонтом. Словно зомби плетутся люди к палаткам.

– А на реку сходить можно? – спросил Максим у надсмотрщика.

– Что, смотаться хочешь?

– Да нет, окунуться бы.

– Если найдёшь ещё четверых – свожу вас. Одному нельзя.

Нашёл он четверых. Сходили они на реку, искупнулись. Вода – тёплая до омерзения, но и такая хороша. Хоть освежились чуток.

Ночью соседи по палатке Максима в бок толкают.

– Парень, мы ноги отсюда рисуем. Ты с нами?

– Так ведь ещё не заплатили ни копейки.

– Да хрен с этими копейками! Живым бы остаться. Ещё пару дней такой работы – и сдохнем. Видишь, сколько трупов сегодня собрали.

– Не, я остаюсь.

– Ну, как знаешь.

На следующее утро на половину число рабочих сократилось. Кто сбежал, а кто умер. Тех, кто остался, на поле погнали, а за новыми в город да по деревням вербовщиков послали. А они что – работа есть работа. Дело привычное.

Первая зарплата

Доработал Максим до первой зарплаты. Единственный из всех. Надсмотрщики и табельщицы неделю в шоке ходили. Ещё бы: первый случай за все годы, чтобы рабочий до зарплаты дожил. Делать нечего: послали в Краснодар человека за зарплатой для Максима. Там, в офисе, тоже все в осадок выпали. Сам младший заместитель третьего помощника генерального директора на плантацию выехал, чтобы посмотреть на живого рабочего, которому надо деньги платить.

Посмотрел и смутился.

– Поздравляю, – опустив глаза, потной ладошкой потряс руку Максима. – Вы далеко пойдёте.

И вручил конверт с деньгами.

А в конверте – ой-ой! – целых две тысячи триста двадцать рублей.

Даже кое-кто из надсмотрщиков гуманизм проявил и Максиму руку пожал.

– Ну всё, – говорят они ему, – наверно с такими деньжищами свалишь отсюда?

– Да нет, – Максим отвечает, – до конца сезона доработаю.

Надсмотрщики лишь поёжились. Один поперхнулся даже – целый час ему по спине стучали.

Ночами Максим находил время для чтения.

«Прибавочную стоимость, производимую путём удлинения рабочего дня называют абсолютной прибавочной стоимостью, – гласил «Капитал». – Ту прибавочную стоимость, которая возникает вследствие сокращения необходимого рабочего времени и соответствующего изменения соотношения величин обеих составных частей рабочего дня называется относительной прибавочной стоимостью».

«Пойму, – шептал себе Максим, – непременно постигну сущность этой системы отношений. И то, как с ней бороться».

Праздник труда

На плантациях – большой переполох. Сам губернатор в ежегодной поездке по сельхозугодиям решил посмотреть на сбор томатов. В поездке его сопровождает генеральный директор агропромышленной фирмы, в которой Максиму посчастливилось трудиться. Такой нервотрёпки здесь ещё не видели. Какие-то шишки из центрального офиса в костюмах и галстуках один за другим высаживались на плантациях. Готовилось нечто умопомрачительное.

На целых три дня рабочих освободили от труда! Было организовано трёхразовое питание! Ну там чтобы отоспались немного, отъелись. Чтобы более-менее прилично перед губернатором смотреться. А кроме этого – выдали относительно свежую и относительно чистую одежду. Мужчинам – косоворотки, женщинам – сарафаны. И тем, и другим – лапти. Чтобы как в старых добрых фильмах выглядели и глаз радовали.

Режиссёр массовых мероприятий, которого привезли для постановки шоу, так и сказал:

– Чтобы все радостные и довольные были, как в «Кубанских казаках».

– Передовики нужны, передовики! – шумел он. – Где у вас передовики?

– Где у нас передовики? – заорали друг на друга люди в костюмах. – Где?

– Есть! Есть один! – кто-то торжествующе выкрикнул.

Привели Максима.

– Вот он, передовик! Единственный, кто второй месяц здесь работает.

– Так, – окинул его взглядом режиссёр, – мрачноватый какой-то. И глаза злые. Ну да ладно, какой есть. Ну что, парень, большая ответственность на тебя ложится. Именно ты с ответным словом от людей труда к губернатору обратишься. Пойдём текст разучивать.

И вот настал этот праздничный день. Томатные плантации в праздничном убранстве. На дрынах, в землю воткнутых, разноцветные шарики на ветру болтаются. Радостные, слегка пьяненькие труженики величаво собирают томаты. Ах, как же в усладу работать на земле! Песню, песню душа просит от труда благородного! А что, хлопцы, а что, девчата, споём нашу любимую?

– I am a woman in love, – затянула одна гарна дивчина, – and I'd do anything, – подхватили другие знаменитую песню Барбры Стрейзанд, – to get you into my world and hold you within…

Молодцы, кивает им издалека режиссёр, а теперь вступают парни.

Парни вступили. И в это же время – вот они, гости, подъезжают. Губернатор выползает из машины, генеральный директор агропромышленной фирмы, прочая челядь. Хлеб-соль им несут.

– Благодать-то какая! – набирает губернатор воздуха в лёгкие.

– Ой, и не говорите-ка, – лебезит рядом гендиректор. – Вкусите, так сказать, хлеба и соли, так сказать, по старой русской традиции…

Вкусили небожители хлеба, обмакнули его в солонки.

– А что, – недоверчиво интересуется губернатор, – неужто каждый день у тебя так люди работают: задорно, с песнями?

– Обижаете, вседержатель, обижаете, – хихикает гендиректор. – Каждый божий день. Труд для нашей фирмы – праздник.

– Добре, – кивает губернатор, – добре.

Начался праздничный митинг.

– Так сказать… – гендиректор мычит, – в труде благо, так сказать… Повышаем, так сказать, улучшаем… Передаю, так сказать, слово губернатору.

Тот витиеватее выразился:

– Вот еду я сейчас по нашей земле Краснодарской, – светится он у микрофона, – по богатой нашей земле, по плодородной. Смотрю на поля, на людей, что с песнями труду отдаются, и ма-а-аленькая такая думка в черепушку закрадывается: «А ведь как прекрасна страна наша бескрайняя! А ведь как сильны да мужественны люди наши трудолюбивые! Так что же мы, други, не сможем сделать её лучше, краше не сможем сделать? Да кто ж мы будем после этого?!»

Бурные аплодисменты, переходящие в овации.

– С ответным словом, – объявляют, – передовик труда выступит…

Вывели к микрофону Максима.

– Господин губернатор, – начал он хриплым голосом.

А голос в динамиках причудливо разносится, словно не сам говоришь, а за тебя кто-то слова выдаёт.

– То, что вы видите перед собой, – продолжает, – гнусная показуха. Изощрённая потёмкинская деревня, которой алчный лэндлорд пытается прикрыть вопиющую эксплуатацию беззащитного народа, что приезжает, подгоняемый свирепой нуждой, на заработки в тёплые южные края. Люди здесь трудятся по восемнадцать часов в день, питаясь в буквальном смысле крохами, десятками умирают, сотнями сбегают, не в силах мириться с античеловеческими условиями. Я – единственный, кто за весь уборочный сезон получил зарплату, ничтожные две тысячи рублей с копейками. Если осталась в вас совесть и сострадание к трудовому народу, искренне прошу вас разобраться во всём этом вопиющем унижении человека и попрании всех принципов труда. Не будет вам покоя ни в этой жизни, ни в той, если не станете вы народу помощником.

Тишина опустилась на плантации. Слышно, как мухи летают. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Ну а потом все резко задвигались, зашевелились, гендиректор какие-то вопли издавать стал, про клевету что-то канючить, но губернатор на его слова не реагировал. Обмяк он вдруг как-то, взором потух, словно из него батарейки достали, словно вера в окружающую действительность разом испарилась и, не в силах переварить услышанное, безвольно позволил посадить себя в автомобиль и увезти.

– Четвертовать тебя, гниду, будем!!! – рычат в лицо Максиму псы-менеджеры. – Упьёмся кровью твоей, Иуда!!!

Бег с препятствиями

Бежит Максим по Краснодарской степи. Задорно бежит, с чувством. Через рытвины перескакивает, над кочками воспаряет. Высока трава в степи, солнце в небе палит нещадно, остановиться бы парню, отдохнуть, водицы испить, но нельзя. Гонятся за ним люди в галстуках и костюмах. В руках у людей пистолеты и обрезы, шмаляют из них люди без сострадания и жалости, да всё в Максимку целят.