Живая сталь

Дверь между тем слегка нагрелась под моими пальцами тем самым внутренним жаром. Как будто со стороны металла к моей ладони протянулись невидимые нити.

– Что я должен сделать? – спросил я, хотя ответ уже начинал выкристаллизовываться.

Ольга глубоко вдохнула.

– Там, наверху, всё решалось через печати, – напомнила она. – Печать – это… признание, что документ существует. Здесь, – она постучала ногтем по двери, – тоже нужен такой «штамп». Только обратный: не бумаге, а тебе.

Я поморщился.

– Давай по-русски.

– Тебе нужно… – она посмотрела мне в глаза, – позволить заводу тебя отметить.

Я молчал несколько секунд.

– Отметить – это… больно? – спросил я, всерьёз и почти спокойно.

– Не знаю, – честно сказала она. – Люди сюда… не доходят. Или доходят не в таком виде, чтобы потом рассказывать.

Замечательное утешение.

Тем не менее внутри меня уже что-то щёлкнуло. Вряд ли это было благоразумие. Скорее – усталость от попыток всё объяснить. Город никогда не был мне обязан логикой, понятной по учебникам. Здесь всегда было «так и есть» – с домами, которые помнили чужие жизни, с переулками, где время шло в обратную сторону. Заводы и вовсе жили по своим законам.

– И как это делается? – спросил я.

Она огляделась, прищурившись, словно что-то искала в воздухе. Потом медленно провела ладонью по стене рядом с дверью, по пятну ржавчины, которое растеклось широким кругом. В центре пятна проступила знакомая форма – круг, в нём – звезда, вокруг – нечитаемые уже буквы. Печать, выжженная временем.

– Вот она, – сказала Ольга. – Заводская.

Я всмотрелся.

Ржавчина вдруг будто бы стала чуть ярче, насыщенней.

– Тебе нужно… – она запнулась, подбирая слова, – положить руку сюда. Отдать чуть-чуть… – она провела пальцем по собственному запястью, – себя. Чтобы он… понял, что ты настоящий.

Слово «настоящий» вдруг стало несмешным.

Я вытянул руку.

Ладонь повисла в паре сантиметров от ржавого круга. Запах металла и пыли ударил в нос. Внутри круга что-то тихо потрескивало – не громче, чем статическое электричество с синтетического свитера. Я вспомнил бесконечные штампы на бумагах, с которыми мне приходилось иметь дело на работе.

Сейчас мне предстояло стать таким штампом самому.

– Ладно, – сказал я, больше себе, чем ей. – Поехали.

Я прижал ладонь к ржавому кругу.

В первую секунду ничего не произошло.

Металл был шероховатый и сухой. Под пальцами крошились хлопья ржавчины. Кожа чуть заныла от соприкосновения с жёсткой поверхностью.

Потом всё изменилось.

Сначала я почувствовал внутренний жар. Казалось, что тепло пошло не от стены к руке, а наоборот: из груди, из плеча, по нервам в ладонь, и там остановилось, упёрлось в препятствие. И это препятствие вдруг взорвалось миллионами тонких иголочек.

Боль была странной: как если бы мне одновременно под кожу залезли тысячи тонких, холодных нитей и начали разматывать меня изнутри, вытягивая невидимую пряжу.

Я зашипел сквозь зубы, но руку не отдёрнул.

– Оль, – тревожно позвал я. – Хватит?

– Ещё… чуть-чуть, – выдавила Ольга.

Стена под моей рукой начала меняться. Ржавчина ожила. Она побежала кругами, спиралями, как биологическое пятно под микроскопом. В центре круга проступил новый рисунок – тонкая, чёткая линия, которая не была похожа ни на прежние печати, ни на заводские клейма.

Это была… моя рука.

Чёткий, немного угловатый контур ладони с длинным большим пальцем и немного кривым мизинцем, который я когда-то сломал. Линии на ней светились тусклым, молочным светом, словно источник света находился под кожей. Рисунок был настолько точным, что на секунду мне показалось, что я смотрю на рентген собственной ладони, переведённый на язык металла.

Боль начала стихать. Вместо неё пришло ощущение лёгкости. Как будто часть того, что я привык таскать в себе – сомнения, вопросы, незаконченные разговоры – вдруг нашла выход и вытекла в стену.

– Он тебя принял, – медленно произнесла Ольга. – Видишь?

Дверь рядом с печатью тихо дрогнула. Металл прошёлся рябью, как гладь воды от лёгкого ветра. Затем, без единого скрипа, створка чуть отъехала в сторону. В щели блеснул тот самый холодный, голубоватый свет.

– Принял… и кое-что забрал, – хрипло сказал я, отнимая ладонь.

Кожа на ней была красной, как после долгого холода, когда кровь возвращается с болью. На самом центре ладони проступал чёткий отпечаток круга – бледный, чуть припухший, с едва заметными линиями, похожими на заводской штамп.

– Больно? – тихо спросила она.

– Уже нет, – ответил я, хотя лёгкое покалывание ещё сохранялось.

– Это пройдёт, – уверенно сказала Ольга, хотя в её глазах мелькнуло сомнение. – Главное, что теперь… – она посмотрела на приоткрытую дверь, – у нас есть выход.

– Это… точно выход? – уточнил я. – Может, наоборот, вход во что-то ещё… более глубинное?

– Лёш, – она пожала плечами, – ты же сам всегда говорил, что в таких системах понятия «вход» и «выход» – относительны. С одной стороны – туда, с другой – обратно. Главное, что это – не их коридор.

Я посмотрел на дверь. За ней тянулся узкий, странно изогнутый проход, освещённый тем самым голубоватым светом. Он не казался дружелюбным, но по сравнению с сжимающимися сверху стенами – был хотя бы честным.

– Тогда идём, – сказал я.

Мы протиснулись через щель по одному: сначала я, потом Ольга. Металл двери в момент соприкосновения с моим плечом чуть подался, как живая плоть, но тут же вернулся в прежнее состояние.

За дверью воздух был другим.

В нем не было ни запаха бумаги, ни печатной краски, ни сухости архива. Здесь пахло сырым металлом, машинным маслом, пылью, которая ещё помнила, как на неё падали искры от сварки. Этот запах был мне гораздо ближе, почти родным. Он напоминал гараж отца, цеха, где я бывал по работе, и те вечера в институте, когда мы до упора сидели в лаборатории, выполняя очередную лабу.

Проход вёл вниз по скользкому, чуть изогнутому полу. Стены по обе стороны были неровными, с выступами, какими-то кабелями, давно обесточенными, но всё ещё висящими на крюках. Иногда попадались метки – мелом, краской, чем-то ещё, более тёмным. Они были похожи на зарубки сталкеров: стрелки, кресты, короткие слова вроде «ТУДА» и «НЕТ».

– Смотри, – шепнула Ольга, проводя пальцем по одной из меток. – Здесь уже ходили. Если это… не сам завод себе рисует.

– Ты веришь, что у него есть чувство юмора? – уточнил я.

– Я верю, что у него есть память, – ответила она.

Мы прошли ещё немного, и проход вдруг выстрелил вверх.

Перед нами оказалась ещё одна лестница, но теперь уже – в сторону выхода. Она выглядела более привычной: бетонные ступени, железные перила. Свет сверху был уже другим – грязноватым, уличным, с примесью тумана. Где-то вдалеке слышался слабый звук – то ли лай собаки, то ли, скрип какого-то подвижного механизма.

– Это он нас… выплёвывает? – спросил я.

– Похоже, что да, – кивнула Ольга. – Ему не понравилось, что мы не пошли по его маршруту. Но раз уж ты получил… – она кивнула на мою ладонь, – пропуск, то и выбросить нас должен по правилам: через дверь.

– Как с бракованными деталями, – мрачно сказал я. – Только бы не в плавильный цех.

– Не в этот раз, – уверенно произнесла она, хотя в её голосе проскользнула та же тревога, что у меня внутри.

Мы поднимались наверх, и с каждым шагом воздух становился теплее. Холод подземного уровня всё ещё цеплялся за штаны, за низ куртки, но уже уступал место более знакомому московскому ноябрю. Я чувствовал влажность тумана задолго до того, как увидел первое пятно серого света.

Выход мы увидели одновременно.

Прямоугольник, залитый тусклым, уличным светом, поначалу показался очередной иллюзией – слишком простым, слишком прямолинейным. Но когда я вдохнул воздух, в котором смешались запахи мокрого бетона, сырой листвы и выхлоп машин, сомнений не осталось: это снаружи. Там, где по небу ползут тяжёлые облака, а под ногами – привычная, а не зачарованная грязь.

Мы выскочили наружу почти бегом.

Первое, что я почувствовал, – туман в лицо. Он был плотным, влажным, но после сухости заводских коридоров казался почти водой. Я вдохнул его полной грудью, даже не пытаясь скрыть облегчения.

Мы стояли всё на той же бетонной площадке перед заводоуправлением – только по другую её сторону.

Здание заводоуправления возвышалось над нами, как и прежде, но теперь его окна не светились. Ни пульсирующего, ни какого-либо другого странного света в них не было. Только пустые, чёрные глазницы, в которых изредка дрогнет отблеск тумана.

– Смотри, – Ольга кивнула на фасад.

Над центральным входом, там, где когда-то висела вывеска, теперь что-то проступало. Сначала я подумал, что это просто потёки: тёмные линии на светлой стене. Но когда глаза привыкли, понял, что это – слово.

«ВЫХОД».

Буквы были написаны не краской и не металлическими объёмными пластинами. Они образованы потемневшими пятнами, трещинами, следами от старых креплений. Но вместе они складывались в это короткое, слишком знакомое слово.

– Он нас… проводил, – медленно произнесла Ольга.

– Или пометил, – добавил я, невольно сжимая и разжимая руку.

Кожа на ладони по-прежнему была горячей. В странном свете тумана круглый след печати то исчезал, то выступал снова, словно дышал вместе со зданием.

Мы молча стояли несколько секунд, прислушиваясь к своим ощущениям. Где-то рядом капала вода, за забором шуршали кусты, вдалеке гудел город. Внутри меня одновременно жило два чувства: облегчение от того, что мы снаружи, и странная, тягучая, как густое масло, тревога от того, что это – только начало.

– Ну что, – нарушила тишину Ольга. – Твоя культурная программа на сегодня выполнена. Как впечатления?

Я попытался улыбнуться.

– Знаешь, – сказал я, – теперь мне как-то особенно весело будет подписывать служебные записки.

– Ты же понимаешь, – она смотрела не на меня, а на пустые окна заводоуправления, – что он тебя запомнил?

– Взаимно, – кивнул я. – Я его тоже.

Мы не спеша развернулись. Уходить сразу не хотелось – это было бы похоже на бегство, а я не хотел дарить заводу удовольствие видеть нашу спину.

Рельсы, по которым мы пришли, всё так же уходили в туман. Под ногами они всё ещё слегка дрожали, но теперь этот гул не был полон тревоги – скорее, любопытства. Как будто где-то в недрах старый металл перешёптывался: «новый… свой… помеченный».

Мы сделали несколько шагов по бетону. Хрустели под подошвами осколки стекла, влажный мусор лип к подошве. Ветер донёс с другой стороны двора запах горелой резины – может быть, кто-то жёг костёр из шин, а может, это всё ещё выветривался старый, въевшийся в бетон дух.

Я не удержался и оглянулся.

Заводоуправление стояло, как и прежде, слегка наклонившись вбок. Ни одного огонька в окнах. Только надпись над входом – «ВЫХОД» – казалась чуть более тёмной, чем остальная стена.

И всё равно я чувствовал на затылке тяжёлый, сосредоточенный взгляд. И он был не человеческий.

– Он ещё посмотрит, что ты с этим сделаешь, – тихо сказала Ольга, словно подслушав мои мысли.

– С чем? – спросил я.

Она кивнула на мою ладонь.

– С тем, что тебе дали. Магия завода – штука капризная. Она не любит, когда её игнорируют.

Я сжал руку в кулак.

– Посмотрим, – ответил я. – Пусть подождёт.

И где-то под ногами, в ржавых рельсах, в забитых вентканалах, в пустых кабинетах, где невидимые машинки всё ещё стучали по невидимым листам, завод начал перестраивать свой маршрут – теперь уже с учётом одного нового, помеченного имени.

Глава 3. Дом культуры для мёртвых машин

Мы пошли по заросшей травой заводской дороге. Туман постепенно редел. Асфальт под ногами был весь в выбоинах, в трещинах, куда за годы успела вцепиться курчавыми корнями трава; местами он походил уже не на дорогу, а на старую, затвердевшую кожу – с рубцами, шрамами, запёкшимися ранами.

Я шёл чуть впереди, сунув руки в карманы куртки. Ладонь с выжженным кругом печати всё ещё время от времени покалывала. Я старался не смотреть на неё, но всякий раз, когда пальцы задевали ткань, припухший след отзывался лёгкой волной тепла.

– Как ты? – спросила Ольга, поравнявшись со мной и заглянув мне в глаза.

– Отлично. Всегда мечтал числиться в активе у заброшенного завода.

Она не ответила сразу. Некоторое время мы шли молча, слушая, как под ногами хрустит разбитое стекло. Где-то в стороне глухо вздохнуло здание – то ли ветер пролез в провал между плит, то ли прогнулась старая балка.

– Ты понимаешь, – наконец тихо сказала Ольга, – что если он тебя признал своим, то дальше будет… проще и сложнее одновременно?

– Удобная формулировка, – усмехнулся я. – Ты, что, уже успела выучиться на психолога?

– Я – человек, который слишком много времени проводит в местах, которым положено быть мёртвыми, – отрезала она. – Они одинаковы везде: сначала не пускают, потом не отпускают.

Я было хотел ответить её что-то колкое, но в этот момент перед нами из тумана выросло здание. Оно не походило на привычные глазу угловатые прямоугольные производственные корпуса. Здание чужаком, и в заброшенном состоянии – тем более.

– Ничего себе, – вырвалось у меня.

– Дом культуры для мёртвых машин, – выдала со знанием дела Ольга.

Музей АЗЛК стоял посреди бывшей производственной площадки, как инородное тело: огромный серый диск, прилепившийся к земле. Нижний ярус представлял собой широкое основание с плавно скруглёнными краями, как перевёрнутая тарелка, частично вросшая в асфальт. Сверху на нём сидел купол, из матового стекла и пластика, исполосованный металлическими ребрами. Вся конструкция действительно напоминала летающую тарелку, которая по какой-то причине не взлетела, а навсегда так и зависла в московской промзоне.

По краям купола местами отслоилась облицовка; виднелись ржавые пятна, подтёки, словно тарелку поливали кислотным дождём. Стёкла, когда то, вероятно, полупрозрачные, теперь были мутными, покрытыми разводами, отпечатками рук, следами птиц. Несколько сегментов были выбиты, их грубо закрыли жестью и фанерой.

Справа от здания торчали остатки флагштоков – голые, без флагов, с облезлой краской и свисающими, как высохшие жилы, тросами. Ветер за что-то цеплялся, и тросы звякали, издавая еле слышимую, нервную музыку.

– Ты это… видела раньше? – спросил я, не сводя глаз со странного здания.

– Снаружи – да, – кивнула Ольга. – Пару раз. Внутрь не ходила. Тогда ещё не было… – она неопределённо махнула рукой в сторону завода, – вот этого всего.

– А что это вообще? – хмыкнул я. – Новый МКС для призраков «Москвичей»?

Ольга вздохнула.

– Официально – музей истории завода. Его начали делать ещё до того, как всё окончательно встало. Знаешь, как это бывает: производство дышит на ладан, зато делают красивый музей, чтобы туристы ходили и думали, что всё в порядке. Только вот…

Она обвела рукой вокруг.

Тишина вокруг музея была более плотной, чем где-либо на территории. Даже заводские звуки – далёкое покашливание металла, шорохи, низкий гул, – словно обходили это место стороной. Ни карканья ворон, ни собачьего лая. Даже туман здесь как будто держал дистанцию: вокруг здания образовался почти чёткий круг более прозрачного воздуха.

– Завод умер, а музей остался, – тихо добавила она. – Бессмысленный памятник самому себе.

– Ну, – протянул я, всматриваясь в серый купол, – как минимум у него… интересный дизайн.

– Дизайн придумали люди, – поправила Ольга. – А вот то, что внутри, похоже, достраивал уже не только архитектор.

Я хотел спросить, что именно она имеет в виду, но в этот момент ветер донёс до нас еле уловимый запах – смеси застоявшейся пыли, старого пластика и чего-то ещё… сладковатого, как от перегретой резины. Этот запах был странно знакомым – как будто из детства, из гигантского выставочного павильона, куда я ходил с классом. Только здесь к нему примешивалась тяжёлая нотка заброшенности, как у закрытого много лет назад ДК.

– Ну что? – улыбнулась Ольга. – Заходим или как?

Я насторожился.

– Ты предпочитаешь обратно в живые коридоры заводоуправления?

– Лёш, это просто музей. Раз уж пришли.

Мы остановились на краю площадки. Отсюда здание выглядело ещё страннее. Бетонный подиум под куполом уходил вниз, к застеклённым дверям. Снизу, из темноты, дохнуло прохладой, словно из подвала.

Стеклянные двери были распахнуты настежь. Когда-то тут стояли турникеты, но теперь вместо них зияли пустые ниши. На полу виднелись круги от крестовины, которую когда-то крутили посетители. Стекло в дверях было выбито в нескольких местах, но края аккуратно подчищены – будто кто-то заботливо убрал всё острое. Сквозняк шевелил сброшенную кем-то на пол рекламную растяжку. Её выцветшая надпись: «История легендарного…» оборвалась там, где ткань была порвана.

Она шагнула первой. Я последовал за ней и сразу же почувствовал, как воздух изменился. Как в гараже, который давно бросили: никакой жизни, только застоявшийся запах бетона, пыли и старого металла. И сверху, словно тонкая примесь в этом коктейле, – еле ощутимый, сладковатый запах машинного масла. Не только что залитого, а такого, что впитался в бетон на десятилетия.

Шаги заглушались серой резиной ковров, кое-где ещё сохранившихся у входа. За стойкой бывшего ресепшена темнело пространство шахты гардероба.

– Неестественно тихо, – произнёс я вполголоса, сам не зная, зачем шепчу.

– Музей, – отозвалась Ольга тем же полутоном. – Тут так и должно быть.

– Музей – это когда дети бегают, экскурсоводы что-то громко рассказывают, а посетители перешептываются между собой, – возразил я. – А тут… – я вслушался, – даже мой хрип слышно.

Внутри было темно.

Свет просачивался лишь через мутные стеклянные панели под куполом и через щели в дверях. Он расплывался пятнами, цеплялся за пыль, за потускневший металл, за полоски скотча на полу. Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть.

В глубине зала, под куполом, уже обозначались тёмные силуэты машин.

Я знал, что здесь стояли «Москвичи» всех поколений – от совсем старых, ещё с хромированными плавниками, до последних, квадратных, девяностых, с потухшими глазами пластиковых фар. Но одно дело – видеть это на чьих-то фотографиях, и совсем другое – стоять самому в этом полумраке, где каждый кузов похож на зверя, который притворяется мёртвым.

Мы вошли дальше, под самый купол. Над головой распахнулось пространство круглого зала, освещаемого светом из мутных стеклянных сегментов, просачивающийся тусклыми, почти больными пятнами. Центральная колонна, опирающая купол, уходила вверх, сужаясь, как ствол какого-то дерева из бетона и металла. На ней ещё висели остатки экспозиции: таблички, схемы, где-то облупившиеся стенды. Кое где болтались на проводах динамики – они были мертвы, но создавали ощущение, будто речь ещё может зазвучать.

Машины стояли кругом по периметру зала, мордами к центру. Разные годы, разные модели – но сейчас это не имело значения. Они были похожи на чётко выстроившуюся, выжидающую стаю.

– Красиво, – выдохнул я. – Если забыть, что мы тут немного… незаконно.

– Тут сейчас всё незаконно, – отозвалась Ольга. – Даже само существование этого места.

Она двинулась вперёд, к ближайшей машине. «Москвич 401». Эту морду я помнил с детства с каких-то старых фотографий. Тогда это казалось обычной машиной; сейчас – почти живой иконой эпохи.

Выкрашенный в светло голубой, чуть лиловатый цвет, с блестящими, почти зеркальными бамперами. На нём не было следов ржавчины, только лёгкий налёт пыли и какого-то музейного консерванта.

Ольга обошла машину кругом и остановилась напротив фар. Из-под ресниц она смотрела так, будто всматривалась в глаза давно умершему родственнику.

– Это один из первых, – тихо сказала Ольга, подходя ближе.

Я хотел спросить, откуда она это знает, но промолчал. Источники её знаний об этом месте я уже старался не трогать. Завод сам ей рассказывал – этого было достаточно.

– У моего деда был такой, – вдруг негромко произнесла она, почти интимно. – Тоже голубой, только пониже, потому что пружины просели. Я помню, как он садился за руль: чуть сутулый, худой, в кепке. Мне всегда казалось, что машина его тоже знает. Она заводилась с первого раза, даже зимой.

Алексей молчал. Ему вдруг захотелось не мешать этому диалогу – даже если одна из сторон давно уже не живая.

Она вытянула руку и её пальцы легли на холодный металл. Тут же всё вокруг дрогнуло на долю секунды.

Я не сразу понял, что изменилось. Свет остался тем же мутным, пыль на полу не сдвинулась. Меня обдало запахом озона, таким концентрированным, что неприятно заломило в носу.

Ольга дёрнулась, будто её ударило током. Я инстинктивно шагнул к ней, уже вытягивая руку, но остановился – не потому, что испугался, а потому что увидел её лицо.

Она стояла с закрытыми глазами, губы чуть разомкнуты, дыхание участилось. По шее пробежала мелкая дрожь, мышцы под кожей подёрнулись. Рука продолжала лежать на бампере, пальцы вцепились в металл, как в поручень метро на резком повороте.

– Оль… – осторожно позвал я. – Ты как?

Она не ответила. Зато ответило тело – спина выпрямилась, подбородок поднялся, уголки губ чуть дрогнули в странной, почти детской улыбке.

Я инстинктивно потянулся, чтобы оттащить её от машины, но в тот же миг почувствовал, как волосы на руках встают дыбом. В ладонях защекотало – знакомое, губительное ощущение набегающего электрического разряда. Я остановился на полушаге.

– Оля?

Она не ответила.

– Оля! – уже громче позвал я.

Она вдруг резко вдохнула.

Воздух в зале дрогнул. Над нами, под куполом, свет стал плотнее, ярче. На матовом стекле, которое до этого было просто серым, начали проступать смутные пятна, как если бы с верхней стороны кто-то запустил старый кинопроектор.

– Я… вижу, – хрипло выдавила она.

– Что? – я взял её за локоть, чувствуя, как мурашки на коже переходят в болезненное жжение.

– Дорогу… – прошептала Ольга. – Пыль… флаги… они… едут.

Её тело слегка покачнулось, но она по-прежнему не отпускала бампер.

На долю секунды в её выражении было не то спокойное, усталое достоинство, к которому я привык, а что-то другое: восторг, триумф, радость от скорости.

– Что за дорога?

– Ралли, – прошептала она, почти не размыкая губ. Голос был хриплым, как после крика. – Господи, сколько их…

Я поднял голову.

Под куполом, в стеклянных сегментах, начали проявляться сцены – сначала едва заметные, потом всё более отчётливые. Бегущие по контуру тени становились машинами, в которых угадывались знакомые силуэты «Москвичей». Они мчались по раздолбанным грунтовкам, по каменистым перевалам, по залитым солнцем шоссе. Где-то в кадре мелькали флаги с иностранными буквами, толпы людей, трибуны.

Свет в зале изменился. Он стал более контрастным. Тени под машинами углубились, рёбра колонны в центре заиграли холодным блеском. Всё вокруг словно на секунду превратилось в чёрно белую хронику, где яркие краски остались только на эмалях автомобилей.

– Они тогда… думали, что это только начало, – чуть громче, осмысленнее произнесла Ольга. – Что ещё будет… больше. Ещё машины, ещё трассы, ещё страны. А завод… – её голос дрогнул, – думал, что сможет всегда так: собирать, выгонять, грохотать на старте. Глотать пыль за границей и возвращаться с кубками. Завод верил, что он нужен.

Слово «верил» прозвучало очень естественно.

В ту же секунду свет наверху изменился. Как будто кто-то добавил контраста в старом телевизоре: тени стали почти чёрными, а светящиеся участки – слепяще белыми.

Контакт оборвался так резко, что она пошатнулась. Я подхватил её локоть. Её кожа была холодной и влажной, как после долгого забега.

– Всё нормально? – спросил я, чувствуя, как во мне просыпается какая-то странная смесь из тревоги и… зависти, что ли. Меня завод тоже трогал, но иначе: в лоб, грубо, через боль. Её – через видения.

– Нормально, – кивнула она. – Он просто… показал промо ролик. Оно у него, видимо, до сих пор крутится.

– Экскурсионный пакет «стандарт»? – попытался пошутить я.

– Типа того, – губы чуть дрогнули. – Только батарейки уже сели, плёнка дергается.

Её пальцы дрогнули. Я чувствовал, как волосы на моих руках встают дыбом, хотя до меня никакого тока не доходило.

– Ты уверена, что это безопасно? – мягко спросил я. – Завод же не… не очень любит, когда в его голову лезут.

– Я не в голову лезу, – выдохнула она, – в глаза. То, чем он гордился. Он сам показывает. Это ещё… не самое больное.

Я не видел того, что видела она, но кое-что до меня доходило. Не картинками – ощущениями. Как если бы по залу прокатывались волны, и каждый их гребень приносил с собой новые запахи, вибрации, звуки.