Маски Таркфорджа

Экипаж остановился у входа в бар. Штифя соскочил, первым оказался на земле, подал руку, словно галантный кавалер, готовый помочь спуститься даме. Она открыла дверцу, ободряюще улыбнулась и сошла, принимая ухаживание своего помощника.

Анабелль отыскала взглядом сухорукого Глена — наблюдатель «воробьёв», автоматон-подросток со сломанной рукой о чём-то разговаривал с железнорождённым старьёвщиком. Этого ржавого автоматона она часто видела на Миллионной: скрипящий, скрючившийся в грязном рваном плаще-хламиде, помятом цилиндре собирал тряпьё, газеты, книги, детали от механизмов, а потом сдавал всё это на переработку.

Глен сломанной рукой держал краюху хлеба, а здоровой — жестикулировал. Увидев мамку, он указал на неё старьёвщику. Тот безразлично взглянул на неё, но почему-то Анабелль поёжилась. Всё же сделала шаг в сторону входной двери «Зубастика», слегка поправила причёску, разгладила платье и вошла. С холода в тепло.

Огляделась. Кивнула Винтику. Поймала взгляд Кэтти, которая едва заметно кивнула в сторону Лайонелла и Эдварда, тут же покачала головой: слишком хорошо знала Анабелль.

Анабелль широко улыбнулась, сложила пальцы колечком, послала воздушный поцелуй, внимательно посмотрела на будущих жертв и в ту же секунду превратилась в чопорную неприступную суфражистку: прямая спина, гордо поднятый подбородок, твёрдый и требовательный взгляд. Преобразилась в непримиримую революционерку, реформатора нового времени, борца за права угнетённых… чтобы это не значило. Она стала той, каких любят уламывать лорды, ярким пятном среди присутствующих равноликих дам, соглашающихся на мужское внимание. Обладать такой — всё равно что стать хозяином драгоценного бриллианта — соблазнительный приз для любого молодого прогрессивного аристократа.

Уворачиваясь от объятий внезапных ухажёров, отказываясь от предложений «угостить», Анабелль дошла до стойки бара, на которой тотчас возник высокий бокал, наполненный темно-рубиновым портером, — заботливый Пип хорошо знал привычки гостей.

Она обвела взором зал, заметив, что Эдвард смотрит на неё, сделала чувственный глоток, облизнула губы, словно огненная тигрица перед нападением, и направилась к столику тоффов. Шаг. Второй. Третий… Плечо настойчиво сжала металлическая рука. Неприятно.

— Стоять, — стальной, скрипящий голос прервал путь крадущейся хищницы. — Куда собралась, красавица?

Анабелль повернулась и зло уставилась на наглеца. Помятый, закопчённый автоматон, с металлической трубой-протезом вместо ноги, пристально смотрел на неё — поцарапанную, затёртую линзу одного из сенсоров покрывала сеть мелких трещинок, словно бельмо на глазу.

— Чего тебе, Джефферсон? Будешь уговаривать меня вступить в профсоюз? Или взнос в фонд помощи ветеранов войны? Извини, не в этот раз, — мамка «воробьёв» освободилась от хватки. — Или ты всё же решился на ремонт. Я скинусь. Чтобы не видеть твою рожу.

— Нет. Я хочу кое-чего другого.

— Джефферсон, — она притворно широко раскрыла глаза. — Я не такая. Я не какая-то ржавая кошёлка. Ты не по адресу.

— Ха-ха-ха, смешно. Что ты сразу искришь? Постой, выпей со мной, поговори. Ко мне тут боннеты стали захаживать, жалуются.

— Ты на банды переключился? Профсоюза мало? Скажи, чтобы тупые береточники сидели в своём задрипанном третьем квартале и не высовывались. Хотя… можешь ничего не говорить. В любом случае у меня работа сейчас.

— Ты вон про тех? К ним не приближайся! — Джефферсон закрыл Боне и Эдварда своей фигурой.

— Это ещё почему? — Анабелль сместилась в сторону, убедилась, что рядом с жертвами нет конкуренток. — Они вроде свободны.

— Ну, я просто прошу тебя, поищи клиентов в другом месте.

— Ты? Меня? Просишь? — Кронпринцесса Маккензи двинулась вперёд, напирая на Джефферсона. — Ты просто попросил Глена поучаствовать в стачке. Теперь парнишка со сломанной рукой. Снимай свой драный китель, кепи и попроси его тебя простить.

Автоматон сделал шаг назад, чуть не поскользнувшись. Анабелль собралась пройти мимо, но он схватил её за руку. Бороться с ним — бесполезно. Вырываться — порвать платье.

— Анабелль, я серьёзно! Я настаиваю! Не подходи! Даже не смотри в их сторону!

Она остановилась — Джефферсон тут же ослабил хватку. Чейз развернулась и чётким, наполненным силой голосом, как учил её Мастер Эхо — беглый шептун из Охранки, приказала:

— Уйди! Забудь меня!

Джефферсон отшатнулся, развернулся, словно собрался уходить, но так же резко повернулся назад. Хищно улыбнулся, достал плоскую фляжку, откупорил крышку, сделал глоток и протянул Анабелль.

— Будешь?

Сладко-медовый с лёгкими нотками корицы и гвоздики аромат астландского винограда оглушающим ударом дохнул из горлышка.

«Ржава», — голову сдавило обручем, наполнило трескучим расплавом.

Анабелль наморщилась, отшатнулась.

— Кэтти не подаёт астландский виноград, и вингарское тоже под запретом.

— Так я не у Кэтти взял, меня угостил вон тот господин. — Джефферсон кивнул в сторону столика с тоффами. — Ну не будешь, так не будешь. — Автоматон демонстративно закупорил фляжку и убрал её назад. Мельком Анабелль заметила на фляжке гравировку герба. Дуб и цепь. Королевское сочетание.

— Голова болит? Не дуйся, этих двоих уже ангажировали.

— Кто?

— Я! — автоматон хохотнул.

— Ты вроде не громила, у тебя другой бизнес, ты политический.

— Анабелль, — голос автоматона изменился, пропала скрипучая ржавчина, теперь он звучал сильно. Звучно. Ясно. Чеканя слова, Джефферсон проговорил:

— Не приближайся к ним. Будешь своевольничать — убью! — Внезапно автоматон сунул руку в карман, достал стомарковую купюру и протянул мамке. — За беспокойство! Тебе, Глену и твоим воробьям. Выпей с Кэтти.

Он резко поднял руку и, указывая на девушку, крикнул бармену снова скрипучим ржавым голосом:

— Пип, за мой счёт!

Глава 5

Глава 4

«Тук. — Пауза. — Крак-Шарк. — Пауза. — Тук. — Пауза — Крак-шарк. — Пауза».

Глухой стук — неизбежность метронома. Тяжёлая трость выбивала медленный ритм, задавая темп шаркающим шагам. Удар по булыжникам — брызги кремниевой крошки. По мощёной мостовой хромал ржавый автоматон. Дойдя до поворота, он свернул в Ломанный тупик — здесь всегда можно найти умирающие вещи.

Доктор Гриммуар — автоматон медицинского назначения, словно стервятник в поиске добычи, выискивал то, чему можно было дать второй шанс: старые тряпки и макулатура превращались в новую бумагу, металлические шарниры становились заменой изъеденных узлов. Даже сломанные детали шли на переплавку. Камень становился абразивным песком, угольная крошка спекалась в горючие поленья. И лишь органические остатки не имели второго шанса. Гнилостный тлен, в котором плодились насекомые: копошащиеся муравьи, скрипящие сверчки, вездесущие мухи, голодные черви и… отвратительные сороконожки. По телу Гриммуара пробежал электрический импульс — сплав отвращения, ненависти и страха, то, что органические называют пещерным ужасом — чувство, которое не должны испытывать автоматоны.

Он запнулся, возникшее вокруг предметов ярко-голубое свечение размыло их очертания, боль многотонным прессом сжало тело, выжимая из доктора последние капли энергии.

Голод. Скрежущий голод заполнял появившуюся пустоту. Он пах озоном, он кипел оловянным припоем, он ощущался медным вкусом. Голод был тем же, что и в Гражданскую. С того момента, как Гриммуар стал полевым врачом «Шестерёнки», сбежав из застенков Охранки.

Тот же голод — почувствовав его, спящий Зверь в душе Гриммуара утробно заурчал, готовясь очнуться от дрёмы.

Крак-Шарк. — Пауза.

Доктор Гриммуар знал: «автоматоны не могут сходить с ума», но он… не мог выносить этот ужас. Он внутренне сжался, забился в угол, выпустил Гримма. «Бродяга», «нищий», «тряпичник», «старьёвщик» — так называли его на улицах Таркфорджа. Железнорождённые. Нет. Автоматоны.

Гримм смотрел на них — одинаковых, ограниченных, болванок, выполняющих одну и ту же функцию. Работать. Добывать средства, чтобы влачить свою никчёмную жизнь. За что они сражались в Гражданской войне. Стоящие у станков гордо говорили: «За свободу!». Гримм видел на их технических формулярах лишь бирку с пустым словом. «За права!» — механические клерки бездумно перепечатывали буквы, не видя разницы между бесправным сытым рабством и законным нищим существованием. Хаос. Вместо стройных, логических выводов — эфемерный выбор между худшим и худшим. Это назвали «свободой». Как у органических.

Органики — все они создавали хаос. Они рождали хаос. Они рождали беспорядочно копошащиеся элементы. Копошащиеся как снующие насекомые. Как ползущие сороконожки. Сороконожки это ужас. Ужас это голод. Голод это Зверь. Но Зверь, насытившись органикой, спал. Пока спал.

Тук. — Пауза.

Автоматоны. Были те, кто прозревал — превращался в железнорождённых. Старый, уставший железнорождённый сделал выбор сам. Не захотел больше жить. Его смерть в подворотне стала лёгкой — «раз» и погасла, как гальванический светильник, лишённый подпитки. Гримм разобрал его молча. Без слов. Запчасти с Гражданской стоили уже не грейчи.

В Ломанном тупике Второго Рабочего квартала, куда свернул старьёвщик, всегда можно найти чем поживиться: то выброшенной старой одеждой, то стоптанными башмаками, то ржавыми деталями. Он подошёл к мусорной куче, поковырял в ней тяжёлой тростью. Резкий недовольный писк ворвался в привычный гомон улицы, секунду спустя из тряпья вылезла крыса. Жирная крыса. Она уселась перед Гриммом и начала умываться, водя своими мерзкими маленькими лапками по морде. Затем она стала водить носом, принюхиваться, и, наконец, уставилась на него чёрными глазами-бусинами. Не мигала, слегка шевелила голым хвостом, походившим на длинного дождевого червя. Мерзость. Мир сузился до крысы. Где-то в глубине зверь приоткрыл глаз. Холодный. Стальной. Голодный.

Крак-Шарк. — Пауза.

Гримм сжал трость — тяжёлую, бронзовую, подаренную «Шестерёнкой» полевому врачу военного госпиталя Западного фронта. Когда-то две изящные змеи сплетались по её длине, держа в зубах сверкающую шестерёнку — блестящий функциональный набалдашник с несколькими отверстиями, под головки болтов и гаек. Теперь трость представляла уродливую S-образную дугу, замызганную так, что с ходу и не поймёшь — трость перед тобой или просто толстый, изогнутый кусок арматуры, увенчанный каким-то невообразимым навершием — погнутой шестерёнкой со сломанными зубьями. Погнутая трость. Сломанные зубья. Как и он сам.

— Пауза.

Автоматон резко взмахнул тростью. Раздался глухой и резкий «Тук!». Шлепок. Хруст ломающихся костей. Крыса пискнула и издохла.

— Пауза.

В мгновение ока гальванический разряд промчался по телу. Наслаждение. Облегчение. Короткое. Быстрое. Словно писк грызуна…

— Пауза. — Крак-Шарк.

— Дяденька, зачем вы убили крысюка?

Тишина.

Ритм сбился.

Гримм поднял глаза. Он и не заметил, как к нему подошёл бродяжка — автоматон, судя по запчастям, выпущенный буквально накануне Гражданской. Совсем ещё молодой. Подросток. На автоматона надели мешковидные штаны с подтяжками, огромный залатанный сюртук, грязный шейный платок и бесформенный картуз. Одна рука висела на повязке — скрюченная кисть напоминала когтистую медвежью лапу. В ней он сжимал измятую, оборванную краюху хлеба. Другой он жестикулировал, не попадая в слова.

— Зачем вы убили моего друга?

— Друга? — удивился Гримм.

— Да, друга, мамка велела завести питомца, чтобы научиться любить. Я вот выбрал его, крысюка в смысле, подкармливал его. Он начал вылезать, когда я приближался.

— Кто твой воспитатель?

— Когда мамка, а когда никто, а кто нужен-то?

— Как тебя назвали создатели.

— Я Глен, так меня зовёт мамка.

— Что с твоей рукой?

— А-а-а… так это дядька Джефферсон, он притащил меня на стачку, нацепил мне придурошный берет и сказал, что я теперь один из них, из «боннетов», значит. Ну и поставил меня вперёд, чтобы я показал какой я смелый.

— А ты?

— А я не отказался, я бы и снова встал впереди всем, а чё эти, штернбрехары…

— Штрейкбрехер, — на автомате поправил Гримм

— Ну я и говорю, брешут которые, людям не дают работать. Вот они налетели и давай дубинками махать. Чуть по лицу не съездили. Хорошо, я рукой защитился.

— И что, тебе никто не смог помочь?

— Ну, к ведьме Бете я не пошёл. Она страшная, всех осьминожками называет. Я назад вернулся к мамке на Миллионную. Но она не смогла починить, говорит запчастей нету. Нужны какие-то старые шарниры, а у неё их сейчас нет.

— Я посмотрю?

Глен протянул руку. Гримм из старого замызганного плаща вдруг достал дорогой очечник, а из него — многолинзовые гоглы. Нацепил на глаза. Пощёлкал линзами, настраивая резкость и увеличение, стал рассматривать повреждения. У паренька были перебиты сервоприводы, помятые трубки блокировали возвратные механизмы — кисть заклинило в неестественном положении. Что-то подобное Гримм встречал и органических, тех, у кого ломались нервы руки — музыканты, плотники, каменщики. Кто-то пытался чинить — не успешно. Гримм сунул руку в мешок, запчасти старого автоматона недолго находились без дела.

— Держи, отдашь воспитателю… Маме. Пусть отведёт тебя к часовщику. Он сможет наладить руку.

— Так может, сами скажете мамке? Мамке Анабелль. Вон она идёт! — подросток указал рукой на подъехавший кэб и вылезшую из него девушку.

Гримм проследил взглядом. Мамка Глена надела черно-красное бархатное платье и с гордым видом подошла ко входу «Зубастой передачи».

«Органическая девушка! Органический родитель?! Не создатель! Мамка!».

В отражении иллюминатора поправила причёску, разгладила платье, и, повернув маховик, вошла внутрь.

Органическая мамка Глена — проститутка!

Хаос.

Зверь порядка поднял голову, принюхался, заурчал, словно услышал запах десерта.

Гримм снял гоглы. Убрал в плащ.

Тук. — Пауза. — Крак-Шарк. — Пауза.

Не прощаясь с подростком-автоматоном, Гримм подошёл к входной двери бара и заглянул внутрь. Он не ошибся — она искала клиентов! «Убить. Не сейчас — зверь сыт». Неделю назад, Гримм накормил его — оставил ночную бабочку в переулке Миллионной набережной.

Он повернул маховик, вошёл внутрь. Автоматоны и органики: в единой колышущейся массе походили на разноцветную махровую плесень. Гримм спустился, привычно по стенке прошёл в тёмный угол. Там, где медные трубы, извиваясь, составляли нервный узел. Спрятался. Стал наблюдать. Внезапно ему протянули металлическую пинтовую кружку, заполненную густым машинным маслом. Бармен Пип — органический — предлагал ему кружку с выпивкой. Пип подмигнул.

— Без боя. За счёт заведения.

Глава 6

— Лика! Кэш! — голос Фреда звучал будто издалека. — Анжелика Кэшбери! Ты слышишь меня? Эй! Нет, ну с тобой совершенно невозможно иметь дело. Эй! Кэш! — внезапно грянуло у неё над ухом.

Лика Кэш — медноволосая журналистка газеты «Паровой Гудок» — вздрогнула и расплескала кремовую пену шоколадного стаута.

— Эй! Аккуратнее! Всё пиво выльешь! — её спутник вовремя отстранился, чем спас новенький синий бушлат от знакомства с напитком.

— А ты не ори мне в ухо, Фредди! Я тебя прекрасно слышу!

— Да?.. Ну и что я тебе говорил?

Естественно, она его не слушала. Перед глазами Лики Кэш проносились формулы, схемы, диаграммы движения небесных тел и их взаимное расположение на натальной карте. Мысленно она пыталась сложить картинку, но та рассыпалась, ускользала, словно чего-то не хватало, какого-то элемента. Или, может, наоборот, она включила чужеродный элемент. Лишний факт, случайно добавленный в диаграмму, разрушал стройную систему чисел. Может, зря она добавила кометы — хотя их появлением можно объяснить события последних шести месяцев…

— Ну вот опять! Лика-а!

— Фредди, перестань орать!

Лика посмотрела на спутника. Тот то разглаживал складки новенького тёмно-синего бушлата, то начинал крутить блестящую латунную пуговицу, то дотрагивался до крыльев на левом рукаве, словно проверяя наличие нашивки.

— Знаешь, я рада за тебя, Фредди, новый цеппелин, новое звание. Старший матрос. Да?

Он заулыбался, будто начищенная пряжка — угадать было несложно, Фредди всю дорогу до «Зубастой передачи» только об этом и говорил: о своих перспективах, карьере, достатке, общественном положении.

— Да! Ты будешь скучать? Я же ухожу на полгода.

«Полгода?», — это Лика пропустила, Фредди ведь что-то рассказывал про эти «шесть месяцев», но вот что? Стоило ему сказать «полгода» и Лика тотчас погружалась в свои размышления — полгода криминальную колонку в «Паровом Гудке» заполняли статьи об убийствах на Миллионной набережной. Но Фредди ждал ответа. Она быстро его осмотрела. Бушлат «молчал», пуговицы тоже. Короткая стрижка — обычное дело. Что?

Она посмотрела на бескозырку, лежащую на столе. На чёрной ленте её околыша значилось «ТИТАНУС».

«Титанус» — имя нового дирижабля, вылетевшего из эллингов завода Блэкстоуна. Аэроинженеры создали этот огромный военно-торговый цеппелин для дальних походов.

Он должен был отправиться на край земли, к берегам Астландии, с поселенцами, шерстью, углем и тринадцатой кентерберийской сухопутной бригадой. Обратно его ждали со специями, жемчугом и золотом. О новом судне говорили все. Работяги из Шлаксайда обсуждали работу над ним. Аэронавты, такие как Фредди, спорили о том, как управлять этим огромным монстром. Мелкие торговцы из Мидлсайда размышляли, стоит ли рискнуть деньгами и купить облигации «Трансастландской торговой компании». А обитатели Хайсайда — крупные промышленники и аристократы, которых в Таркфордже называли «тоффами», — молча кивали друг другу, прикидывая прибыль от аренды товарных мест.

Именно на этот дирижабль нанялся Фредди старшим матросом.

— Скучать? Полгода? — произнесла Лика и на мгновение замолчала, снова задумавшись над жертвами с Миллионной.

Рука Фредди дотронулась до внутреннего кармана, слегка сжала предмет, лежащий в нём.

— Нет. Не буду, — продолжила Лика. — И нет, я за тебя не выйду. Мы это обсуждали.

Фредди поджал губы, покачал головой и горько усмехнулся.

— Ну почему? — начал он. — Стоп. Как ты?.. — он поднял руку на уровень головы и повертел её у виска. — А это твоя дидухция.

— Дедукция. И не только. Я посмотрела твою натальную карту. Новизна. Дорога. Любовь. Но я волнуюсь. У «Титануса» плохая дата рождения. Боюсь, что с ним что-то случится.

— Твои числа — это сплошная профанация. Что они могут предсказать? Любой, кто научится глядеть в телескоп и рисовать круги, сможет это делать. А вот кофейная гуща… Мне Вив нагадала, что всё будет хорошо, и меня ждёт успех. А она окончила школу ведьм, а не твоё это… самоучённая нумерология. Тебе телескоп дороже, чем люди. Что в него разглядеть можно? Звезды и звёзды. Ну, Луна. Ну, комета ещё пролетит.

«Кометы? Транзиторные тела?.. Может быть всё же в них дело?» — Кэш задумалась, натальные карты девяти убитых проституток никак не укладывались в систему. Даже после посещения обсерватории и разговора с профессором Арканфростом картинка не складывалась. Как бы она ни пыталась разглядеть скрытые тела в новенький телескоп, перепроверяя расположение светил с помощью астролябии. Не складывалась. Никак…

— Ну вот опять. Эй. Лика! — Фредди снова ей помешал.

— Что? Я тебя слушаю.

— Но Вив сказала, что ты согласишься.

— Выйти замуж? Ну уж нет. Ты мой друг, я знаю тебя тыщу лет. А потом ты — бабник! Думаешь, раз тебе отказала Вив, я тебя пожалею и пригрею на груди. А потом ты улетишь в неизвестном направлении. Заведёшь в каждом порту по жене. Нет. Фредди Меркури Блэйз. Я за тебя замуж не выйду.

— Да, нет. Я не про это. Вив сказала, что ты согласишься её подменить в газете. Сможешь вести колонку светской хроники. Знаешь, лично я считаю, что криминальная колонка — не женское занятие.

— Можешь и дальше так считать. Куда Вив собралась.

— Ну она сказала, если ты согласишься, то она уйдёт из газеты… Гм-м-м… Будет меня ждать. Тем более я вернусь богатым. Смогу купить квартирку на Гранитбридже.

— Совет вам, да любовь. Слушай, ты только для этого меня сюда позвал? Мог бы обсудить всё в редакции.

— Нет. Просто раз ты согласилась заменить Вив.

— Я не согласилась.

Фредди отмахнулся от неё рукой, словно услышал чепуху.

— Раз ты согласилась помочь лучшей подруге, то Вив сказала тебя привести сюда. Здесь выступает настоящий самородок. Как раз то, что нужно для статьи.

— Для какой статьи. Так. Вы сговорились. За моей спиной.

— Нет, просто Вив увидела, что тебе будет интересно…

— Я её убью. Эта её новая методика предсказаний по всплывшим чаинкам. Восточные практики. — она обвела взглядом присутствующих. — Что тут может быть интересно, обычные работяги.

— Нет, Вив точно сказала: будет интересно.

Лика посмотрела на посетителей, вдруг встрепинулась:

— Смотри, Фредди, видишь вон там стоит лепрекон-переросток.

— Вижу.

— А рядом знаешь кто? Бывший топтун Хопкинс. Вот если он напьётся, то тут точно будет интересно. Ты если решишь вмешаться, держись его. Он мужик правильный, хоть и резкий.

— Откуда ты знаешь?

— Ну это же моя профессия. Я знаю всех, о ком пишу. А о Хопкинсе тем более.

Внезапно в углу, где сидел Хопкинс, началась потасовка. «Бах» — раздался выстрел.

Фредди пригнулся, Лика усмехнулась, достала блокнот и стала быстро что-то писать.

— Вив права, ну хоть какое-то развлечение… Жаль, никого не убили.

— Убили?! — Фредди вылез из-под стола, стал отряхивать бескозырку. — Упала. Лика, ты жалеешь, что никого не убили?

— Нет. Просто мне опять придётся высасывать из пальца информацию. Ладно, так что тебе Вив сказала?

— Вив сказала, что тебе надо привыкать к хорошему. Поэтому посоветовала привести тебя в «Зубастую передачу». Сегодня будет Мэлла выступать.

— Кто такая?

— Певица. Железнорождённая. У нее волшебный голос. Она могла бы выступать в театре или, даже опере, по словам Вив. Но поёт в кварталах.

— Она кого-то убила? Что-то украла?

— Нет. Но ты же собираешься писать светскую хронику.

Лика помотала головой.

— Фредди, прости, но, наверное, и Вив за тебя не выйдет. Писать про ткани, платья и слезливые истории не по мне. Дай мне то, где можно голову поломать…

Продолжить она не успела, в бар вошли тоффы, хозяйка махнула и повела их к установленному лично для них столику.

— Фредди, ты знаешь, кто это? — Лика внимательно следила за новыми посетителями.

— Нет. Думаешь мне интересно?

— Головоломка, — она постучала карандашом по блокноту. — Здесь Хопкинс, и здесь же верховный комиссар Боне и принц Эдвард.

— Где? Принц? Здесь? Зачем? — глаза Фреда расширились, он внимательно посмотрел на аристократов.

— Вот. Видишь. Загадка! — Кэш подняла карандаш вверх. — Крючок! И ты на него попался.

— Ничего я не попался. Мэллу все приходят слушать. Вот и эти зашли. Просто послушать.

— Или не просто. Погоди, я сейчас…

Лика встала, но остановилась — в бар вошла девушка в чёрно-красном бархатном платье. Кивнула хозяйке бара и направилась к тоффам. Не дошла — путь ей тотчас преградил автоматон-инвалид.

— Так, Фредди, сиди, я подберусь…

Но тот схватил её за руку.

— Анжелика Кэшбери. Никакой работы. Просто отдыхаем. Это свидание. Пусть и дружеское. Ты обещала Вив.

— Ничего я не… Откуда ты знаешь. Хотя, вы же спелись. Ладно. Но записывать то я могу. Это не считается работой.

Она открыла блокнот и начала что-то строчить. Фредди поднял руку и указал официанту-автоматону, что надо повторить заказ.

Лика проследила взглядом за барменом. Тот вдруг взял кружку и подошёл к посетителю, примостившемуся у медных труб в углу. Автоматон. Старый. Ржавый. В потрёпанном плаще, мятом цилиндре, скрючившийся, как и его трость, он походил на сгусток чего-то чужого крадущего теплоту нагретых труб. Что-то ёкнуло у Лики в груди. Диаграммы не сходились. Картинке убийств на Миллионной недоставало деталей.

Глава 7

Мэлла прислушалась. Гул, доносившийся снизу, из бара, не походил на монотонный машинный шум. Наоборот, он был живым, дышащим: то постепенно нарастал, то угасал, достигнув кульминации. То становился быстрее, то медленнее. Стретто — алларгандо. Живой шум прибоя людского моря. Гул передавался вибрацией по стенам, лишь иногда звук тромбона или губной гармоники проникал через перегородки.

Мэлла подошла к окну, выглянула на улицу. Ломаный тупик жил своей жизнью — вот по мостовой идёт автоматон-старьёвщик, выстукивая кривой тростью странный ритм в размере пять четвертей. Так звучат цеха заводов, так гудят трубы фабрик, так пережёвывает камни старая дробилка на Гринитбриджском карьере. Так идёт старьёвщик в старом плаще-хламиде и мятом цилиндре. Хромой, скрюченный, словно знак вопроса.