Кабинет энергопрактика. Отстойник для потерянных Душ

Звон в голове понемногу стихал, возвращаясь к своему назойливому, фоновому писку. Но что-то изменилось. Теперь в нём была не просто метка, а отклик. Как будто его грубый выпад на тонком плане заставил что-то более крупное и внимательное повернуться в его сторону.

Он поднялся на ватных ногах, подошёл к раковине в углу кабинета и плеснул в лицо ледяной воды. Вода не помогла. Отражение в тёмном окне было бледным, с лихорадочным блеском в глазах. Глазах, которые теперь видели слишком много.

Он взял со стола ключи, потушил свет и вышел. Ему нужно было домой. К свету, к теплу, к Ольге и Кате. Заглушить этот звон привычными звуками – скрипом двери, голосом дочери, шумом воды в ванной.

Но когда он сел в машину и вставил ключ в замок зажигания, его рука замерла. В салоне пахло не старой обивкой и его собственным парфюмом. Слабо, едва уловимо, но пахло ею. Дорогими духами с ноткой увядающих цветов. Лилит.

Она не была здесь. Это было невозможно. Но запах висел в воздухе, как призрак, как обещание. Или как угроза.

Артём резко завёл машину, опустил все стёкла, впуская холодный ночной воздух. Он гнал по пустынным улицам, пытаясь сдуть с себя липкое ощущение тонкого плана, шипение Похлебника, сладковатую вонь «Фантома». Но самое ужасное было не это. Самое ужасное было то, что в глубине души, под всеми слоями страха и отвращения, шевелилось тёплое, тёмное чувство удовлетворения. От того удара. От проявленной силы.

Он боялся не только того, что за ним охотятся.

Он начинал бояться самого себя. И того, что ему может начать нравиться эта охота.

Глава 6. Первая трещина

Деньги из конверта Лилит лежали в тумбочке, завернутые в старую газету, как труп. Артём не мог заставить себя положить их на общий счет. Они были «грязными» не в криминальном смысле, а в энергетическом. Каждый раз, открывая ящик, он чувствовал исходящий от них слабый, сладковатый холод – тот самый, что витал в «Фантоме». Это был аванс. И задаток.

Но они жгли его карман. Вернее, жгло желание доказать – кому? себе? Ольге? – что всё это не зря. Что его риск, его страх, этот проклятый звон в голове, могут быть оправданы чем-то осязаемым и хорошим. Простым и чистым.

Поэтому в субботу, когда Ольга с Катей ушли в кино, он совершил набег на самый дорогой детский магазин в центре. Ощущение было сюрреалистичным: он, в своей поношенной куртке, среди сияющего хрома и стекла, под оценивающими взглядами продавцов, рассматривал куклы с ценами, равными его прежнему месячному заработку. Он выбрал не самую дорогую, но самую сложную – огромную фею с меняющими цвет крыльями, которая могла петь, рассказывать сказки и реагировать на прикосновения. Механическое чудо, упакованное в бокс с лентой. Он платил наличными, и кассирша долго, с подозрением разглядывала купюры, прежде чем отсчитать сдачу.

Он принёс коробку домой и поставил в прихожей, как трофей. Чувство было странным: щемящая радость от предвкушения Катиного восторга и тяжёлый камень на душе. Он купил этот восторг. Деньгами Лилит.

Когда вернулись Ольга с Катей, случилось ровно то, чего он ждал. Катя завизжала от восторга, увидев коробку, обняла его так, что перехватило дыхание, и тут же утащила подарок в комнату, забыв обо всём на свете. Её счастливый смех звенел за стеной, и на секунду Артём почувствовал себя героем. Тем, кто может. Тем, кто дарит волшебство.

Потом он встретился со взглядом Ольги. Она стояла в прихожей, ещё в пальто, и снимала шарф. Её лицо было спокойным. Слишком спокойным.

– Это что? – спросила она тихо, кивая в сторону, где валялись обрывки упаковочной ленты.

– Подарок. Кате. Ты же видишь, – он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

– Вижу. Откуда, Артём?

Вопрос прозвучал не как обвинение, а как констатация. Она знала. Она всегда знала.

– Хороший клиент. Расплатился щедро. За сложную работу, – он отвернулся, пошёл на кухню, делать вид, что ставит чайник. Руки сами искали привычные движения: вода, щепотка заварки, две ложки сахара в её чашку.

Ольга вошла следом, сняла пальто, повесила на стул. Её движения были медленными, точными.

– Какой клиент? – спросила она, садясь за стол. – Тот пьяный, который «заразился»? Или новая… клиентка. Та, что пахнет дорогим и чужим.

Артём вздрогнул. Он не говорил ей о Лилит. Вообще не говорил. Но Ольга всегда чувствовала запахи острее других. И не только физические.

– Неважно, кто, – буркнул он, ставя перед ней чашку. Пар поднимался ровной струйкой. – Деньги настоящие. Я их заработал.

– Чем? – её голос оставался тихим, но в нём появилась сталь. – Чем именно, Артём? Чисткой аур? Или чем-то другим? Ты приходишь последние дни… пустой. И пахнешь не собой. Ты пахнешь тем местом. Той женщиной. И страхом.

Он ударил кулаком по столу. Чашка подпрыгнула, чай расплескался на скатерть тёмным пятном.

– Хватит! – его голос прозвучал натянуто хрипло. – Я работаю! Я таскаю эту чужую грязь на себе, чтобы у нас было что есть, чтобы Катя ни в чём не нуждалась! А ты… ты только и можешь, что вынюхивать и подозревать! Я что, должен отказываться от денег, потому что тебе не нравится, как они пахнут?!

Он кричал. Впервые за долгие годы кричал на неё. И в этом крике был не только гнев, но и отчаянная попытка заглушить собственный стыд.

Ольга не отшатнулась. Она смотрела на него своими спокойными, тёмными глазами, и в них не было страха. Была печаль. И усталость.

– Мне не нравится, как ты пахнешь, – сказала она очень чётко. – Ты пахнешь чужим. Ты меняешься. И эта кукла… она не пахнет тобой. Она пахнет тем местом. Той тоской, что от тебя теперь исходит. Ты думаешь, Катя этого не чувствует? Она играет, но она чувствует. И я чувствую.

Она встала, не притронувшись к чаю. Подошла к раковине, намочила тряпку, вернулась и молча начала вытирать пролитый чай. Её движения были напряженными, как будто она стирала не пятно, а что-то более грязное.

– Я не хочу этих денег, Артём, – сказала она, не глядя на него. – Я не хочу, чтобы ты ходил туда. Кто бы она ни была… что бы там ни было… это тебя съедает. Я вижу трещину. Не в ауре. В тебе.

Он хотел что-то сказать. Крикнуть, что она ничего не понимает. Что это его шанс. Его сила. Что он может зарабатывать больше, быть больше, чем просто чистильщиком аур. Но слова застряли в горле комом. Потому что она была права. Он менялся. И трещина была. Она прошла не между ними. Она прошла внутри него самого.

Он молча вышел из кухни, прошёл в спальню и закрыл дверь. Лёг на кровать, уставившись в потолок. Из комнаты Кати доносилось механическое пение феи. Этот звук теперь резал его, как нож. Он купил эту радость. И заплатил за неё не теми деньгами.

Ольга не пошла за ним. Она осталась на кухне. Потом он слышал, как она укладывала Катю, как читала ей сказку. Её голос был ровным, тёплым, как всегда. Ничего не произошло. И всё развалилось.

Ночью он проснулся от кошмара. Не о войне. О «Фантоме». Ему снилось, что он танцует среди теней, а Морена, с почти вертикальными зрачками, наблюдает за ним с высоты, и её лицо – это лицо Ольги, искажённое холодной усмешкой. Он проснулся в поту, сердце колотилось, как птица в клетке.

И тогда он почувствовал.

Это было не физическое ощущение. Оно происходило на уровне чуть выше кожи, в том самом энергетическом двойнике, который он раньше почти не осознавал. Ощущение было отвратительно-конкретным: влажное, шершавое, медленное движение. Как будто огромный, тёплый язык проводил по контурам его тонкого тела, от пяток к затылку. Область контакта не холодела, а наоборот – становилась липкой, «загрязнённой», будто после прикосновения оставляли плёнку засохшей слизи.

Он замер, боясь пошевелиться. Это не было галлюцинацией. Это было здесь. В его же спальне, в темноте, где слышно было лишь ровное дыхание Ольги. Он медленно, преодолевая парализующий ужас, повернул внутренний взгляд на себя.

В полумраке тонкого плана, в том слое, что накладывался на физическую реальность, он увидел это. Существо, похожее на гигантскую, бесформенную пиявку или слизняка, полупрозрачное, мерцающее тусклым, желтоватым светом. Оно облепило его энергетическое тело, присасываясь к нему множеством мелких, пульсирующих ртов. Оно не высасывало энергию. Оно вылизывало. Снимало, как слизки, тончайший верхний слой – его остаточный страх после кошмара, горечь от ссоры, чувство вины перед Ольгой, тщеславную радость от дорогой покупки. Всю эту эмоциональную пену, что образовалась на нём за день. И делало это с отвратительным, животным удовольствием.

Это был не Похлебник. Это было что-то другое. Более низкое, более примитивное, но от того не менее омерзительное. Падальщик, питающийся не первичными эмоциями, а их отходами. Отработанным «паром».

Артём попытался сдержать спазм отвращения. Его первым импульсом было снова ударить, отшвырнуть эту тварь, как он отшвырнул Похлебника. Но что-то удержало его. Инстинкт? Или страх разбудить Ольгу, показать ей это? Он лежал недвижимо, стиснув зубы, пока холодная, липкая волна проходила по его спине, плечам, затылку.

Тварь, насытившись, отвалилась. Он почувствовал лёгкий, неприятный щелчок, будто отлипает присоска. Существо, извиваясь, поползло по полу, просочилось сквозь щель под дверью и исчезло.

Артём лежал, глотая воздух. Теперь он понимал. Его метка – этот звон – была не просто маяком. Она была… разрешением. Приглашением на пир. Он был отмечен как источник, и теперь к нему, как к падали, сходились падальщики разных мастей. Сначала наблюдали. Потом пробовали. Что будет дальше?

Он повернулся на бок, лицом к спящей Ольге. В темноте он снова увидел ту самую трещину рядом с её аурой. Теперь она казалась ему не случайной аномалией, а входом. Или выходом. Щелью, через которую в их тихую, спальную реальность могли просачиваться такие вот слизни.

Он осторожно протянул руку, не касаясь её, и попытался мягко, как когда-то рассеивал сгустки зависти в офисе, направить к трещине тёплую, ровную волну своего поля. Попытаться «залатать». Но как только его энергия приблизилась к разлому, он почувствовал тот же липкий, отталкивающий холод, что исходил от пиявки. Трещина была не просто повреждением. Она была заражена. Чем-то, что теперь знало и его вкус.

Он отдернул руку, сжался в комок под одеялом, чувствуя себя грязным, осквернённым. В комнате стояла тишина, нарушаемая только дыханием жены. Но для Артёма тишины больше не существовало. Её заполнял настойчивый, высокий гул в ушах, и под ним – тихое, влажное шуршание чего-то, что ползло по краям его реальности, выжидая, когда он снова подаст еду.

Глава 7. Клиенты с двойным дном

После ночи, проведённой в липком кошмаре бодрствования, день казался Артёму злой пародией на нормальность. Солнце светило натужно, сквозь промозглую дымку, отражаясь в лужах от ночного дождя. В ушах, поверх привычного теперь звона, стоял глухой гул усталости – будто кто-то всю ночь бил в набат где-то в соседнем квартале, в мышцах напряженная тяжесть.

Первая клиентка в десять утра. Её звали Валентина Семёновна, и выглядела она как классическая бабушка-пенсионерка: пуховый платок, пальто с протёртыми локтями, сумка-тележка. Только глаза были не добрыми, а острыми, голодными и невероятно скучающими.

– Мне коту приворот сделать нужно, – заявила она, усаживаясь в кресло и снимая платок с видом полководца, открывающего карту. – Беспородный он у меня, Марсик. Такой хороший, ласковый. А тут соседка, эта… (здесь последовало ёмкое, непечатное определение), подкармливать его начала. Колбаской. Теперь он к ней бегать начал. Изменяет гаденыш, понимаете ли, кот! Я не могу!

Артём смотрел на неё, и внутри у него медленно закипала какая-то истерическая, усталая пена. После «Фантома», Похлебников и энергетических пиявок – приворот коту. Абсурд достиг такой плотности, что стал почти осязаем. Он хотел рассмеяться. Или заплакать.

– Валентина Семёновна, – начал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я не маг. Я работаю с биополем людей. С их стрессами. Коты… у них своя энергетика. Я не…

– Деньги заплачу! – перебила она, шаря в сумке. – Не поскуплюсь! Вы мне его ауру, что ли, почистите, чтобы он эту хищницу забыл! Или на соседку что-то наведите, чтобы она котов не любила! Я слышала, вы можете.

«Что ты слышала, бабуля? – подумал Артём с горькой усмешкой. – Что я могу отталкивать голодных сущностей? Что меня облизывают по ночам?»

Но деньги… Сейчас даже мысль о деньгах вызывала у него спазм. Однако отказаться – значило признать, что он сломлен. А он не мог себе этого позволить.

– Ладно, – вздохнул он. – Давайте я… посмотрю на ситуацию в целом. Может, проблема не в коте.