Читать книгу Венцевязь (Олег Александрович Чуманов) онлайн бесплатно на Bookz
Венцевязь
Венцевязь
Оценить:

3

Полная версия:

Венцевязь

Олег Чуманов

Венцевязь

Глава 1. Третья стража

Титановые наплечники со старой царапиной на левой пластине, полимерный камзол, меч в ножнах на поясе. Рыцарь-андроид Бертран сидел в архиве западной башни, под каменным сводом, откуда из узкой щели размеренно капала вода и падала на крышку пустого ларца. На столе перед ним лежали три списка: мощи, которых не хватало; печати, которые не держали; имена, которые уже не читались. Искусственный пергамент сухо крошился под пальцами, точно пересохшая изоляция, а чернила давно выцвели там, где их доставала сырость.


Печать треснула на третьей страже — тихо, как остывает перекалённое стекло. Бертран услышал это не ушами: под нагрудником сухо щёлкнуло, по позвоночным швам прошёл низкий тягучий звон, и полимерные волосы на затылке разом встали, собрав статику. С той минуты он не выходил из архива, перебирая слепые фолианты и ветхие описи в поисках хоть каких-то сведений о Печати.


Сверху донёсся колокол. Удар. Второй. И сразу тишина — звук оборвался на полувздохе, словно язык колокола перехватили ладонью.


В замке Ляп не звонили без приказа. Но отдавать приказы было больше некому: комендант уехал в столицу с последней грамотой, капеллан третий день не отпирал часовню, а рыцарей в гарнизоне оставалось трое — если считать того, чей корпус уже неделю впустую выгорал от перегрева над самой Печатью.


Бертран развернул крайний свиток: «…и если артефакты не сыщутся, Печать удержит не камень, а тот, кто стоит». Он перечитал строку ещё раз. Слишком походило на правду.


Замок торчал на базальтовой гряде, как почерневший перстень на сгнившем пальце. Семь башен. Стены шириной с гружёную телегу — только северной давно не хватало. Сухой ров, не знавший воды ещё при дедах. Внутри — гулкие продуваемые залы, где полковые знамёна давно сгнили, а с потолочных балок вместо них свисали тяжёлые кабельные косы. В часовне под алтарём ровно гудели серверные стойки; зимой братия жалась к ним, как к печным изразцам. А ещё ниже, под часовней, лежала Печать.


Целые скобы в камне — кроме одной, первой. Разбежавшийся караул. И приказ, который теперь даже не нужно было выдумывать самому.


Знамения начались с малого. Сперва осыпались витражные кристаллы в окне южной башни — разом потускнели и легли на подоконник горстью серой пыли. Потом во дворе перестали лаять робопсы. А следом поварёнок, подлый крепостной робот, вынес из кухни разделочный нож и полчаса, не мигая, точил его о замковую кладку. Бертран отобрал нож. Лезвие в пальцах оказалось тёплым.


В караульной тянуло копотью и мокрым железом. Два брата-сержанта стояли над столом, не в силах поделить огниво: один держал кремень на весу, второй с размаху бил кресалом по его пальцам. Третий удар пришёлся прямо по шарниру. Из-под полимерной кожи сустава выступила густая тёмная капля — не кровь, отработанная смазка с присадками. Оба сержанта замерли, уставившись на пятно, расплывшееся по доскам.


Бертран молча забрал огниво и положил на край стола.


— Идите к стене, болваны.


Они подчинились. Спина у одного держалась неестественно прямо, у другого — крючком. Бертран проводил их взглядом и подумал о тленности мироздания.


В одном из манускриптов брата Ансельма, между рецептом ладана и перечнем грехов, отыскалась приписка мелким, сбивчивым почерком: «Когда камень запоёт, ищи болотную. Она слышит, как рвутся нити». Ансельм вписал это за сто лет до Бертрана и, судя по кляксам на полях, очень торопился.


Болотную ведьму поймали три дня назад у часовни: она выгребала из-под третьей скобы железные опилки и ссыпала их в подол. Капеллан распорядился бросить её в ров. Зачем ей сдалась ржавая труха, никто тогда не спросил. А стоило бы: сегодня она собирает опилки под алтарём, завтра даёт трещину Печать. Не пограничный замок, а проходной двор. Оставалось надеяться, что комендант всё-таки выбьет в столице казну хотя бы на ремонт северной стены.


Бертран снял с гвоздя масляный фонарь, взял моток верёвки и пластиковую трость. Меч сперва оставил на столе — потом подумал и пристегнул к поясу. Не для ведьмы. Для того, кто мог встать между ним и ведьмой.


Узкая лестница уходила вниз по внутренней кладке, вытертая посередине тысячами подошв. Северный ров не видел воды сотню лет: на дне слежалась окислая пыль, битая черепица и прелые оплётки кабелей. Туман здесь не поднимался к стенам, а застаивался внизу — плотный, белёсый, похожий на эмульсию из пробитых контуров охлаждения. Жёлтый круг фонаря выхватывал из мути сырой базальт, ржавую решётку водостока и белые потёки конденсата.


Она сидела в нише водостока, привалившись спиной к камню. Толстый капюшон из чёрной резины плотно обтягивал голову, влажно поблёскивая мягким кантом у скул. Из-под рваного подола плаща виднелись высокие резиновые сапоги с холодным металлическим отливом. На шее темнел железный ошейник; тяжёлые звенья цепи тихо звякали при каждом её вдохе. В пыли перед носками сапог лежал осколок кварца.


При его приближении она даже не шевельнулась — только повернула голову, и в шейных позвонках сухо, будто без смазки, щёлкнуло.


— Трость притащил, — произнесла ведьма. — Значит, ещё не решил, как со мной разговаривать.


— Мне нужна информация о состоянии Печати.


— О, какой вежливый. Сразу к делу, без поклонов. Тебе устав так велит разговаривать, или ты других слов просто не знаешь?


Бертран опустил фонарь на камень. Свет лёг ей на лицо — бледное, без румянца, в тёмных разводах болотной грязи. Из-под капюшона не выбивалось ни единой пряди: казалось, чёрную резину отливали заодно с головой.


— Простите, леди, что не представился… Я — Бертран Дюхуа, барон Сикоморских!


— Сикоморских чего?


— Ничего. Просто Сикоморских. Фамилия такая.


— А-а, Сикоморских болот. Значит, тоже болотный, — рассмеялась она.


Бертран поддел набалдашником трости её цепь и коротко потянул на себя, вынуждая ведьму податься вперёд.


— Слушай, как тебя там…


— Едьма.


— Слушай, Едьма! Ещё раз назовёшь меня рыцарем болот — этого вашего ведьмария… Погоди. Ты что, ведьма Едьма?


— Сам ты ведьма, — она с размаху швырнула в него осколком кварца; камень сухо щёлкнул о латный нагрудник и сам собой лёг обратно ей в ладонь. — Я волшебница второго квантового уровня.


— Печать дала трещину на третьей страже. Мне нужны данные о причине и способах восстановления целостности.


— Данные, данные… — она перекатилась с ладони на ладонь гранёный кварц. — Ты думаешь, милок, я тебе сейчас отчёт выпишу? С подписью и круглой печатью, чтобы ты его в архив подшил?


— Я думаю, ты знаешь больше тех, кто бросил тебя в ров. И заодно объясни, зачем ты выгребала железные опилки из-под третьей скобы.


— Проверяла, сколько под вашим алтарём осталось рабочего железа, а сколько трухи и капеллановых сказок, — фыркнула Едьма. — Трухи больше. А про Печать я знаю главное: она дышит. Слышишь? — она подняла обтянутый резиной палец и прислушалась. — Нет, не слышишь. У тебя уши под приказы заточены, а не под это.


Где-то высоко над ними, в самой толще фундамента, прошёл глухой утробный гул. Окислая пыль на дне рва мелкой дрожью осыпалась и легла ровнее.


— Что это было?


— А вот это уже не трещина. Это она вдохнула.


— Объясни.


— И не подумаю. Ты ведь не спрашиваешь, почему железо ржавеет, когда его в сырости бросят. Бросил — заржавело. Здесь то же самое: оставили камень без присмотра — он и начал дышать.


— Как остановить процесс?


Едьма перестала перебирать кварц. Под резиновым капюшоном снова тихо щёлкнуло, словно хрустнул сустав.


— А ты даже не спрашиваешь, можно ли его остановить.


— Время не позволяет обсуждать гипотетические сценарии.


— Ох, какой ты правильный… — она усмехнулась одними губами, а глаза остались холодными. — Поздно было вчера, рыцарь. Сегодня — в самый раз.


Она раскрыла ладонь и протянула её к свету фонаря. На старой резине перчатки чернели давние подпалины, а в ложбинке между большим и указательным пальцем сидел крохотный, вросший прямо в покрытие кристалл — мутный, как сухое зерно.


— Печать сама не ломается, милый. Её отпирают.


— Ключей в каталогах не значится.


— У того, кто стоит снаружи, ключей никогда не значится. А внутри — сколько угодно.


Бертран вспомнил пустой ларец под капелью, выцветшие столбцы имён и капеллана, который третье утро подряд не звонил к заутрене.


— Кто находится внутри?


— О, вот теперь спрашиваешь как имеющий допуск. Кто внутри? Ад внутри. А кто, по-твоему, из Ада наружу ломится?


— Назови.


— Имя тебе подавай? — она чуть склонила голову, и влажная резина капюшона скользнула бликом в свете фонаря. — Это у тебя есть метка: рыцарь третьего класса, кристалл возврата в нагруднике. А у них… у них будет то имя, какое ты сам им отдашь, когда впустишь.


— Не отдам. Потому что не впущу.


— Ты не впустишь — сами войдут. Печать-то по швам идёт.


— Как это остановить? Чего ты хочешь за сведения?


— Кристалл возврата. Маленький, чистый, с родовой меткой. Ты его под бронёй носишь, как богачи перстни носят, — чтобы было за что держаться и чего бояться лишиться.


Бертран невольно прижал ладонь к грудной пластине. По замковому реестру за ним числилось одно восстановление десять циклов назад, но сам он помнил только сухую дату перезапуска да параграфы устава — ни лиц, ни голосов тех, с кем стоял в строю до этого.


— Кристалл возврата не предмет торга. Это штатная система резервного восстановления.


— А я с тобой и не торгуюсь. Я предлагаю его разбить.


— Разбить? Это необратимое повреждение узла.


— Вот именно. Необратимое. Станешь однократным. Как все мы.


В тишине было слышно, как на фитиле в фонаре закипает масло. Наверху, за крепостной стеной, глухо ударил колокол — один-единственный раз — и смолк. Не тревога. Помин. Значит, тот третий, что неделю горел над Печатью, наконец отмучился.


— Если я уничтожу кристалл, моя конфигурация станет уязвима к необратимому стиранию.


— Как же вы любите красиво называть обычную смерть. «Необратимое стирание». Скажи проще: умрёшь и всё.


— Ты требуешь, чтобы я добровольно принял риск финального отключения.


— Я требую, чтобы ты перестал врать себе, будто ты бессмертный. Многоразовые Печать не удержат, рыцарь.


— Предложи замену. Кварц из часовни. Железо первой скобы. Моё рыцарское слово.


— Слово? — она коротко фыркнула. — Слово высшего класса в Краавене переписывают за полтакта. Кварц из часовни я и даром заберу, когда от вас тут одна зола останется. А первая скоба вообще где — ты сам-то знаешь?


— Какая тебе выгода от того, что я разобью свой кристалл?


— Никакой. Мне нужно одно: чтобы ты разбил его сам. Своими руками.


Бертран опустил взгляд на её перчатки в подсохшей тине и тусклое зерно кристалла в коже. Когда ведьма чуть подалась к огню, цепь на её ошейнике снова негромко звякнула. Она не просила и не торопила. Просто ждала.


— А если я откажусь?


— Тогда к утру замок будет полон братьев, только уже не твоих. Печать распахнут изнутри прежде, чем вы успеете поднять клинки. И будешь ты лежать в пыли с целехоньким кристаллом в груди — мёртвый, зато с резервной копией.


— Угрожаешь?


— Что ты, милый. Описываю. А описание не зависит от того, веришь ты в него или нет.


Бертран помолчал. Затем отстегнул боковые защёлки нагрудника. В тесном гнезде из оплёток, между рёберными пластинами, лежал продолговатый кристалл величиной с фалангу пальца. Изнутри он ровно светился живым тёплым светом — точно позднее окно, за которым кого-то ждут.


— Держи.


— Не мне, — она кивнула на плоский камень у своих сапог. — Клади на плиту. И бей мечом. Так, чтобы я видела.


Кристалл лёг на холодный базальт. На миг перед внутренним взором Бертрана снова встал архив: пустой ларец под мокрым сводом, вымаранная строка в списке, сутулая спина коменданта, уезжающего со двора без оглядки. И караульная, где два сержанта смотрят на чёрную каплю смазки в половицах, словно на полковое знамя.


Он обнажил меч и коротко ударил сверху вниз.


По рву разнёсся высокий, чистый звук, ничем не похожий на звон битого стекла. В груди у Бертрана разом оборвался тонкий фоновый гул — он даже не знал, что слышал его всю жизнь, пока внутри не наступила тишина.


Осколки брызнули в окислую пыль и тут же погасли. Ведьма выбрала из мусора один гранёный обломок, посмотрела сквозь него на пламя фонаря и спрятала за пазуху, в складки подола.


— Ну вот, дорогой мой, — сказала она почти ласково. — Теперь ты однократный. Пойдём. Начнём с твоего архива.


Высоко над их головами, за толщей старого камня, Печать дала вторую трещину.

Глава 2. Давитель

Вторая трещина прошла по своду низким гудящим звоном, окислая пыль на дне рва осыпалась и легла ровнее, а ведьма уже шагала к ступеням — драный подол, звенящая у колен цепь, фонарь в руке у идущего следом рыцаря.


— В архив, барон. Твои списки врут дырами.


Лестница в толще северной стены вела наверх крутым колодцем. Бертран поднимался впереди, держа фонарь на уровне плеча, но непривычная пустота под нагрудником сбивала шаг. Десять циклов — с самого последнего перезапуска — в груди за рёберными пластинами стоял ровный тёплый зуд кристалла возврата, похожий на далёкое гудение трансформатора. Теперь там было тихо и просторно, будто из корпуса вынули лишнюю деталь, а провода оставили висеть в воздухе.


На верхней площадке тянуло гарью из караульной и сырой известковой плесенью. Едьма выбралась из проёма, отряхнула резиновый подол и брезгливо покосилась на бурое пятно смазки, оставленное сержантами на досках у притолоки.


— Чисто у вас тут, — хмыкнула она, поводя носом. — Сразу видно: гарнизон высокой культуры. Маслом полы натираете или это сержанты от усердия протекают?


— Дисциплинарное взыскание будет вынесено после восстановления штатного режима.


— После дождичка в четверг, — перевела она и пнула носком резинового сапога пустую медную гильзу от сигнального патрона, закатившуюся под лавку. — У тебя, милый, ползамка уже в бегах, капеллан в часовне забаррикадировался, а ты всё взыскания в уме разлиновываешь. Веди давай в свою пыльную башню, пока свод на голову не сел.


Они пересекли внутренний двор под низким белёсым небом. Из-под часовни, сквозь каменные плиты паперти, пробивалась глухая дрожь: серверные стойки под алтарём больше не грели вполсилы, а натужно выли на повышенных оборотах, сгоняя перегрев вниз. У пролома в северной стене сиротливо торчали две алебарды, прислонённые к кладке; самих сержантов ни на посту, ни у ворот уже не было.


Едьма остановилась на полшага, прищурилась на брошенные древки и звонко щёлкнула языком:


— Ого. Да у вас тут, барон, не караул, а выставка памятников дезертирству. Гляди, как художественно прислонили. Даже ров перепрыгивать не пришлось — вышли через дырку в стене и поминай как звали.


— Сбежали, — коротко зафиксировал Бертран, чувствуя, как в шейном приводе от злости сухо провернулась шестерня.


— Не сбежали, а произвели тактическое рассредоточение перед лицом неизбежного, — поправила ведьма, сворачивая к винтовой лестнице западной башни. — У них же в груди казённых стекляшек нет, им своя шкура дорога. Это ты у нас теперь штучный экземпляр. Бесплатный сторож на пустом складе.


Наверху, у обитых медью дверей архива, защитный контур встретил их сухим треском. Стоило Едьме подойти на два шага, как по косяку побежали голубые ветвистые искры, а в воздухе остро запахло грозой и горелой изоляцией. Железный ошейник под её подбородком ответил тонким встречным звоном.


Ведьма с ругательством отступила на ступеньку вниз.


— Убери свою трещотку, рыцарь! Если мой ошейник сейчас сцепится с вашей дверной катушкой, мы тут оба в потолок вплавимся.


Бертран шагнул к порогу. Его собственный нагрудник больше не фонил родовой меткой, и рамка не сразу признала хозяина — секунду слепо щупала титановые наплечники остаточным полем, прежде чем с неохотным гудением погасить разряд. Едьма тем временем наглухо запахнулась в длинный резиновый плащ, спрятав под изоляцию ошейник со звеньями цепи, и натянула плотный капюшон до самого подбородка, так что снаружи не осталось ни щели. Из-под чёрной резины, как из бочки, донеслось глухое:


— Руку давай. Только за железо не хватайся, если жить охота.


В узкую прорезь между полами плаща высунулась кисть в резиновой перчатке с вросшим мутным зерном кристалла. Бертран взял её за пальцы — перчатка была холодной, жёсткой от старых подпалин — и перевёл ведьму через порог. Защитный контур над притолокой коротко зашипел, обманутый резиной, и затих.


Под сводом западной башни всё так же мерно капало из щели на пустой ларец. На дубовом столе в жёлтом свете оставленной свечи белели три пергаментных листа. Вдоль стен тянулись покосившиеся стеллажи, где вперемешку с глиняными табличками и требниками пылились катушки старой магнитной ленты, перемотанные суровой ниткой, и пробитые платы с обкусанными золотыми контактами.


Едьма скинула капюшон на плечи, тряхнула цепью и брезгливо провела пальцем по ближайшей полке, сгребая серый войлок вековой пыли.


— Архив, называется, — фыркнула она. — Кладбище макулатуры и цветмета. Золото с разъёмов давно ободрали, ленты сгнили, зато капеллановых проповедей — хоть печку до весны топи. Ну-с, поглядим, над чем тут наш барон всю третью стражу глаза ломает.


Она подцепила пальцем первый лист — «Мощи и утварь удержания» — и поднесла к фонарю. На пергаменте против верхних трёх номеров темнели свежие плешины: чернила были аккуратно выскоблены лезвием до самого полимерного волокна, так что остались только рваные серые бороздки.


— Прелестно, — протянула она. — Три главные позиции вычищены под корень, зато внизу полстраницы про медные кадила и запасные фитили. Кто у вас тут такой хозяйственный с ножичком посидел? Капеллан?


— Опись принята мной в текущем состоянии при заступлении на должность, — ответил Бертран, глядя через её плечо на слепые проплешины в пергаменте. — В реестре утрат эти строки не числятся.


— Ещё бы они числились. Если написать, что из-под задницы у замка вытащили весь крепёж, кто ж тут служить останется? — Она отбросила лист и ткнула пальцем во второй список, «Печати и контуры». — А тут вообще красота: семь малых контуров вычеркнуты крест-накрест, против главного стоит прочерк и пометка «на профилактике в столице». Сто лет на профилактике! Да ваша канцелярия кого хочешь пересидит.


Третий список — «Имена держателей и поручителей» — она даже поднимать не стала, только провела резиновым пальцем по выцветшим от сырости столбцам до самой нижней строки, где бурыми чернилами ещё угадывалось одно-единственное слово.


— «Ингвехрюд», — прочитала Едьма вслух и криво усмехнулась. — Всех остальных водичкой смыло, а королева как новенькая. Уж её-то имя ни одна плесень не берёт. Ну что, рыцарь, много ты из этих трёх огрызков вычитал?


— Достаточно, чтобы спуститься к тебе в ров.


— Тоже верно. Хоть на один умный шаг тебя хватило.


Она отвернулась от стола и шагнула к кованому ларцу под капелью. Бертран уже открывал его сегодня дважды: внутри не было ничего, кроме горсти пересохшей пергаментной шелухи и зелёных разводов медянки на дне. Но ведьма не стала смотреть сверху — она запустила обе руки по запястье в труху, нащупала пальцами шов у задней стенки и с сухим щелчком поддела набухшую от сырости фальшивую дощечку.


Из-под двойного дна показалась узкая тетрадь в засаленном кожаном корешке.


Бертран невольно подался вперёд. Ту же руку и те же торопливые кляксы на обрезе он видел час назад в требнике брата Ансельма, где между рецептом ладана и перечнем грехов жалась приписка про болотную ведьму. Только эту тетрадь Ансельм в опись вносить не стал — спрятал под двойное дно, подальше от капеллановых глаз.


Едьма смахнула с кожи серую пыль, положила находку на край стола рядом со списками и раскрыла посередине. Пожелтевшие листы густо пестрели мелким, летящим почерком, будто монах писал на коленях при огарке и всё время прислушивался к шагам на лестнице.


Ведьма ткнула перчаткой в верхний абзац.


— Читай. Вслух.


Бертран придвинул фонарь ближе, выпрямил спину и начал читать с ровной, отчётливой интонацией строевого рапорта:


— «Давители верят, что в древние времена в их края пришёл плохой и злой и собирался их всех уничтожить, но внезапно на него упал огромный камень и раздавил. С тех пор они поклоняются этому камню, который называют Давителем и который лежит недалеко от их деревни Зелёные Порося.


А со временем в этой деревне возникла секта Додавителей, считающих, что надо хотя бы раз в год додавливать Давителя, чтобы он сильнее придавливал того плохого и злого.


Для этой цели они каждый год в день окончания сбора урожая выбирают деву с самой массивной жопой с тем, чтобы эта дева — в скобках: которую они называют Жопесса — ударяла своей жопой сверху по Давителю, тем самым додавливая его.


Размер жоп измеряют специальным священным циркулем, который хранится в Храме Великой Жопы.


Однажды, во время восемьдесят третьей церемонии жопометрии, одну из дев поймали — в скобках: довольно случайно, и лучше не рассказывать как — на допинге: она засунула себе в жопу круглое оструганное полено с целью увеличения размера. И теперь девы-претендентки должны демонстрировать коллегии выборщиков свои жопы исключительно в обнажённом виде. С тех пор эта церемония называется Урожайный Голожопус».


Бертран дочитал до точки, аккуратно сложил листы и закрыл кожаную обложку. Полимерные нити на его затылке снова наэлектризовались и встали торчком.


— Это не данные о состоянии Печати. В словарном банке отсутствуют определения терминов «порося» и «полено». Судя по контексту, «полено» означает цилиндрическую распорную втулку кустарной обточки, введённую в тазовый узел для фальсификации габаритов, однако отношение данной процедуры к обороне замка не прослеживается.


Бертран упёрся взглядом в лист. В словарном банке всплыл торопливый расчёт: уставной рыцарь не может подвергать сомнению документ из опечатанного ларца со столетними чернилами, даже если в документе описана втулка в тазовом узле. Только почему-то высокий резиновый воротник ведьмы мелко вздрагивал, а голос звучал подозрительно бодро:


— О, какая глубокая аналитика, — она снова раскрыла тетрадь, впрочем, уже совсем на другом развороте, и веско постучала пальцем по бумаге. — Это аллегория, милый. Древний монастырский шифр высшей секретности. Ансельм ведь не самоубийца был: напиши он прямым текстом «под часовней сидит то, от чего вы все штаны намочите», старый капеллан сжёг бы и тетрадку, и самого Ансельма вместе с клобуком. Вот брат и зашифровал отчёт под фольклор. Капеллан заглянул, увидел про голые задницы, решил, что это греховные побасёнки про сбор урожая, и плюнул. Капеллан всегда был дурак.


Бертран скосил линзы на её палец. Сквозь выцветшие чернила на этой странице вроде бы проступали какие-то хозяйственные колонки цифр и непонятное слово «брюква», но ведьма тут же накрыла лист ладонью.


— Давай по порядку, барон. Записывай в свой логический буфер. «Плохой и злой» — это тот, кого вы под замок пустили. Или стерегли, да забыли зачем. А «камень» — сама Печать под часовней. Тут даже твоим сержантам было бы ясно.


— Допустим. Что такое «Зелёные Порося»?


— Элементарно. Староинженерное сокращение: «порог росы» либо «поросль окислов» на медных шинах. Деревня Зелёные Порося — это ваш замок Ляп во всей красе: позеленевшие от конденсата клеммы в подвале, ржавые колокола и три твоих дырявых списка на столе. А «урожай» — ежегодная ревизия выгоревших предохранителей и стреляных гильз после стражи. Давители молятся на саму каменную крышку, потому что заглядывать под неё ни у кого кишка не тонка — у вас её просто нет.


— Почему церемония числится под номером восемьдесят три?


— Восемь опорных контуров башен и три силовые скобы на шве, — не моргнув глазом отчеканила Едьма. — Восемь и три. Индекс объекта по старому реестру.


— В замке семь башен, — заметил Бертран.

bannerbanner