Суп для дракона

– И как, помогало?

– Харчевня при ней процветала. – Кот подумал. – Правда, ей и печь не бастовала.

Мы зашли в дом. В сундуке, под вышивками, я ещё днём заметила тетрадку в кожаной обложке: Вейра записывала в неё узоры. Половина листов была чистая. Я нашла огрызок карандаша, села к окну, пока не стемнело, и на первой чистой странице написала по-русски, крупно: «План». Русские буквы выглядели здесь странно, угловато, но рука их помнила.

Ниже я написала: «1. Печь (договориться с тем, кто в ней живёт). 2. Еда (на 11 медяков). 3. Комнаты (вымыть). 4. Постоялец (найти живого и накормить так, чтобы не умер). 5. Долг 40 зол. (?)». Вопросительный знак я обвела два раза.

Потом подумала и сбоку, мелко, приписала: «Дракон. Заеды, холод, не ест. Анемия? Дефицит белка? Почему не ест, если хочет?»

Это была плохая привычка. У меня не было права записывать в клиенты человека, который пришёл меня закрывать. Но рука уже написала, и я не стала зачёркивать.

Я доела оставшиеся яблоки, отдала коту последний кусок сала, поднялась в спальню и легла, не раздеваясь, под одеяло, которое пахло пылью и полынью. Тело Вейры было слабое, его сегодня покормили впервые за много дней, и оно хотело спать. Я не стала с ним спорить. Мне надо было, чтобы завтра оно встало.

Уснула я быстро и спала, видимо, крепко, потому что проснулась от того, что Шафран сидел у меня на груди и давил лапой мне на щёку.

– Тихо, – прошипел он мне в ухо. – Не вставай резко. Иди к окну.

В комнате было темно. Луна светила в окошко, белая, круглая, как блюдце. Я сползла с кровати, на цыпочках подошла к окну и глянула вниз, в сад.

У колодца кто-то был.

Тёмная фигура в плаще с капюшоном. Человек стоял на коленях у самого сруба и копал. Я слышала глухой стук лопаты о камень и шорох земли. Он копал рядом с основанием колодца, торопливо, оглядываясь, и рядом с ним на траве лежал мешок.

А колодец светился.

Из-под деревянной крышки, из щелей между камнями сруба, шёл тусклый голубоватый свет. Он пульсировал медленно, ровно, как дышит спящий человек. И с каждой вспышкой человек с лопатой копал всё быстрее.

* * *

Глава 3. Домовой на забастовке

У меня нет опыта борьбы с ночными грабителями. Зато у меня есть опыт мамы мальчика, который в четырнадцать лет пытался вернуться домой в три часа ночи через балкон второго этажа. Поэтому я сделала то, что делала тогда: распахнула окно и рявкнула на весь двор голосом, от которого у Мити в своё время подкашивались колени.

– А ну стоять! Я всё вижу! Сейчас стража приедет!

Никакой стражи у меня, разумеется, не было. Но человек у колодца этого не знал. Он подскочил, уронил лопату, схватил мешок и рванул через сад к ограде, ломая мяту. Перемахнул через ограду неловко, зацепился плащом, что-то треснуло, и он пропал в темноте за полем. Я услышала, как вдалеке заржала лошадь и простучали копыта.

Свет в колодце погас, сразу, как задули свечу.

– Ну ты даёшь, – сказал Шафран с уважением.

У меня тряслись колени. Тело Вейры к таким упражнениям не привыкло. Я закрыла окно, села на пол прямо под ним и посидела, пока сердце не перестало колотиться в горле.

– Кто это был? – спросила я.

– Не разглядел. Плащ, сапоги, пахнет мятой. Тут половина Ольховца пахнет мятой, они её в лекарне раздают, от нервов.

– Что он искал?

Кот долго молчал. Потом сказал неохотно:

– Утром посмотришь. Ночью к колодцу не ходи.

Утром я посмотрела.

У основания сруба, с той стороны, что глядела на поле, была вырыта яма в локоть глубиной. Земля раскидана, мята примята. На дне ямы виднелся камень сруба, и на этом камне, на самом нижнем, был выбит знак: круг, а в нём что-то вроде ложки и колоса крест-накрест. Знак был старый, почти стёртый, затянутый мхом. Ниже копать не успели. Рядом валялась брошенная лопата, хорошая, с кованым краем, и клок тёмной шерстяной ткани на ограде.

Ткань я сняла и положила в карман. Лопату забрала в дом. В хозяйстве пригодится, а если её хозяин захочет вернуть, пусть придёт и попросит.

– Что это за знак? – спросила я кота.

– Знак кормилиц, – сказал Шафран, не глядя на меня. – Бабка твоя ставила. То есть её бабка. Неважно. Потом расскажу.

– Шафран.

– Потом, – сказал кот твёрдо. – Сначала печь. Я не могу думать о важном, когда в доме нет горячего.

Тут я была с ним полностью согласна.

Печь стояла в кухне, огромная, серая, с трещиной на боку, и молчала. Я нашла за печью охапку сухих поленьев, на полке кремень и кресало, разобралась с ними не с первого раза, но разобралась, наложила в устье щепы, высекла искру. Щепа загорелась. Весело так, с треском. Я обрадовалась.

Огонь погас. Сам. Как будто на него дунули изнутри.

Я высекла снова. Огонь загорелся и погас. Третий раз из печи вылетело облачко золы, прямо мне в лицо. Я закашлялась, а в глубине устья кто-то отчётливо хихикнул.

Я вытерла лицо фартуком, отступила на шаг и посмотрела на печь так, как смотрела на клиентов, которые уверяли меня, что едят «как птичка», а сами ночами доедали торт.

– Так, – сказала я. – Я знаю, что вы там.

Тишина.

– Я Вера, – сказала я. – Новая хозяйка. Я понимаю, что у вас были основания обижаться на прежнюю. Я тоже на неё немного обижаюсь, если честно, она мне оставила дом в ужасном состоянии. Давайте поговорим как взрослые люди.

Из печи донеслось сопение. Потом скрипучий, обиженный голос, похожий на звук, с которым открывается старая дверца:

– Я не люди.

– Хорошо. Как взрослые жильцы одного дома.

– Год, – сказал голос. – Целый год. Ни разу не побелила. Ни разу каши не поставила. Ни блюдечка молока. Ни «здравствуй, хозяин-батюшка». Плакала тут, сопли на загнетку роняла. Отвар свой ставила греть, вонючий. А я что? Я терпел. Терпел, терпел, а потом и говорю: всё. Забастовка. Хотите огня, уважайте.

Из устья высунулась голова. Маленькая, лохматая, вся в саже, с носом картошкой и бородой, в которой застряли угольки. Глаза круглые, злые и немного мокрые.

– Пыхтей я, – сказал домовой с достоинством. – По батюшке Запечный.

– Очень приятно, Пыхтей Запечный, – сказала я серьёзно и даже слегка поклонилась. – Какие у вас условия?

Домовой опешил. Похоже, условия у него никто никогда не спрашивал.

– Условия, – повторил он и почесал бороду. – Условия, значит. Значит, так. Каша. С маслом. Масла чтоб много, чтоб глазок плавал. Молока блюдечко, каждый вечер. Печь побелить к празднику. И разговаривать. Утром здороваться, вечером прощаться. И чтоб никаких вонючих отваров на моей загнетке.

– Принято, – сказала я. – Но есть сложность. Каши без огня не сварить.

Пыхтей прищурился.

– А ты на дворе свари. Докажи, что не врёшь. А потом уж я тебе огонь дам.

Вот так я оказалась в собственном саду с котелком над костром, как в пионерском лагере.

Костёр я сложила из камней за колодцем, подальше от ямы. Котелок нашёлся на кухне, закопчённый, но целый. Ячневую крупу я перебрала, выкинула всё подозрительное, промыла три раза колодезной водой. Крупа была старая, пахла пылью, но после третьей воды запахла полем. Поставила вариться.

Масла не было. Молока тоже. Была одна большая проблема, и решить её на одиннадцать медяков пешком я не могла, потому что до Ольховца полтора дня.

Решение упало с яблони.

Я стояла у котелка и мешала кашу ложкой, когда над головой хрустнула ветка, кто-то ойкнул, и с яблони прямо мне под ноги упал мальчишка. Вместе с ним упали три яблока и холщовая сумка, из которой выкатилось ещё штук двадцать.

Мальчишка был лет десяти. Тощий, загорелый, лохматый, в рубахе с чужого плеча, подвязанной верёвкой. Босой. Нос в царапинах, на коленке ссадина. Он сел, посмотрел на меня, на котелок, на рассыпанные яблоки и мгновенно оценил обстановку. Я увидела, как он прикидывает расстояние до ограды.

– Не советую, – сказала я. – У меня тут кот. Он злой.

Шафран, который лежал на крышке колодца и грелся на солнце, приоткрыл один глаз и издал звук, похожий на ругательство.

Мальчишка остался сидеть.

– Я не воровал, – сказал он быстро. – Они всё равно падают. Гниют. Жалко же.

– Жалко, – согласилась я. – Как тебя зовут?

– Тимка.

– Тимка, ты знаешь, у кого тут поблизости есть корова?

Он моргнул. Он ждал, что я буду кричать или звать стражу. Про корову он не ждал.

– У тётки Малуши. Это вон там, за полем, где крыша с аистом. У неё три коровы, она молоко в Ольховец возит. Только она злая. Злее вашего кота.

– Отлично, – сказала я. – Значит, так. Ты сейчас берёшь эту сумку, кладёшь в неё все яблоки, которые нарвал, и ещё столько же. Идёшь к тётке Малуше. Говоришь, что вдова Лисс из «Трёх колодцев» меняет яблоки на кувшин молока и кусок масла. Если она торгуется, говоришь, что яблоки из бабкиного сада. – Я понятия не имела, что это значит, но кот однажды упомянул, что за водой сюда раньше специально заезжали, и я решила рискнуть. – Принесёшь масло и молоко, получишь миску каши. С маслом. И ещё одну на вечер.

Тимка смотрел на меня с подозрением.

– А если я не вернусь?

– Тогда ты останешься без каши, а я без масла. Обоим плохо. Мне кажется, ты не дурак.

Он подумал секунды две. Потом молча сгрёб яблоки в сумку, набрал ещё с земли, закинул сумку на плечо и побежал к ограде. Через ограду он перелетел, как будто у него были крылья.

– Не вернётся, – сказал Шафран.

– Вернётся, – сказала я. – Он видел котелок.

Пока Тимки не было, я обошла сад.

Я не ботаник, но нутрициолог, который пятнадцать лет объяснял людям, зачем им нужна зелень, кое-что в растениях понимает. И здесь, в этом заросшем, диком саду, я ходила и узнавала. Не все и не сразу. Растения были похожи на наши и при этом немного не такие, как будто их рисовал кто-то по памяти.

Мята была мятой, только листья крупнее и пахли сильнее, до холодка в носу. Тысячелистник с белыми зонтиками. Крапива, жгучая, сочная, вымахавшая мне по пояс, и я обрадовалась ей как родной: крапива это железо, и в весенних супах, и в осенних. Ноготки, рыжие, как Шафран, их тут было целое море. Чабрец по камням, и он пах так, что хотелось лечь в него лицом. Лопух, который у нас едят только в Японии, а зря.

А потом было то, чего у нас нет. Куст с красными корнями, торчащими из земли, я выдернула один, разломила, и у меня сразу защипало в носу. Острый пряный запах, похожий на имбирь, но гуще и с дымком. Я лизнула срез и чуть не задохнулась: во рту загорелось, а потом по телу прошла волна тепла, до самых пальцев ног. Я назвала его про себя жгучим корнем и решила, что он мне очень пригодится. Был ещё цветок с жёлтыми, круглыми, плотными головками, которые поворачивались за солнцем; я назвала его солнечником. Был серебристый куст, листья которого пахли лимоном и мёдом сразу.

Всё это росло в начале листопада, как в июне, и вело себя соответственно. Я присела у грядки, потрогала землю. Земля была тёплая, влажная, хотя дождя, судя по всему, давно не было. Я посмотрела на колодец и подумала, что, может быть, дело не только в земле.

Тимка вернулся, когда каша уже упрела и я сняла котелок с огня. Он перелез через ограду осторожнее, чем в первый раз, потому что в руках у него был глиняный кувшин, а за пазухой что-то завёрнутое в лопух.

– Она дала, – сказал он, отдуваясь. – Сначала орала. Потом попробовала яблоко. Потом сказала, что если это правда бабкины, то она даст ещё творога, если вы дадите ещё яблок. И сказала, что придёт смотреть, какая вы.

В лопухе было масло. Жёлтое, домашнее, с каплями воды на боку. Я чуть не расплакалась от вида этого масла.

Первую миску я положила Пыхтею. Самую полную. Масла я положила столько, что оно плавало сверху золотым озерцом. Посолила щепотью. Сверху натёрла яблоко и полила мёдом. Отнесла на кухню, поставила на шесток, налила рядом в блюдечко молока, отступила и поклонилась.

– Здравствуй, хозяин-батюшка, Пыхтей Запечный. Прими кашу от новой хозяйки. Прости за прежнюю, она болела.

Из печи долго не было ни звука. Потом высунулась лохматая голова. Посмотрела на кашу, на молоко. Понюхала. Маленькая чёрная рука ухватила миску и утащила её внутрь. Послышалось чавканье. Потом шмыганье носом. Потом опять чавканье.

Потом в печи сам собой вспыхнул огонь.

Ровный и жёлтый, он загудел в трубе, и по кухне пошло тепло, как будто дом наконец выдохнул. Тимка, который стоял в дверях, разинул рот.

– Кто это? – прошептал он.

– Наш домовой. Его зовут Пыхтей. Будь вежлив.

– Я буду, – сказал Тимка с горячностью. – Я всегда вежлив. Можно мне кашу?

Мы ели втроём, если считать кота, прямо на кухне, у тёплой печи. Каша была густая, сладкая от яблок, солёная от масла. Тимка ел так, как едят дети, которые не знают, когда поедят в следующий раз: сгорбившись над миской и загораживая её локтем. Я положила ему добавки, не дожидаясь, пока он попросит, и он посмотрел на меня так, что мне пришлось срочно отвернуться к печи и сделать вид, что я что-то там поправляю.

– Где ты живёшь, Тимка?

– Где придётся, – сказал он с набитым ртом. – Летом в стогу. Сейчас на мельнице, мельник не гоняет, если мешки таскать.

– Хочешь жить здесь? На чердаке. За работу и еду.

Он перестал жевать.

– Насовсем?

– Пока у меня есть дом. Сколько это продлится, я не знаю. Честно.

Тимка подумал, глядя в миску.

– Я согласен, – сказал он. – Только вы не врите мне, ладно? Мне все врут.

– Не буду, – сказала я.

К вечеру я взялась разбирать полки на кухне. Пыхтей, сытый и подобревший, светил мне огнём из печи. Я снимала горшки, нюхала, выбрасывала заплесневелое, мыла остальное. Тимка таскал воду. Шафран руководил с печной лежанки.

На верхней полке, в самом углу, стояла глиняная банка с притёртой крышкой. На крышке была печать, тёмно-зелёный воск с оттиском змеи вокруг чаши. На боку бумажка, аккуратным почерком: «Сонный сбор для вдовы Лисс. По щепоти трижды в день, заваривать кипятком. Мэтр А. Кравц, гильдейская лекарня Ольховца».

Я сняла крышку и понюхала.

Пахло мятой. Сильно, резко, так сильно, что щипало в носу. А под мятой, глубже, был другой запах. Сладковатый, тяжёлый, гниловатый. Тот самый, что был в кружке у кровати в первое утро. Я знала много сборов: валериана пахнет по-своему, пустырник по-своему, ромашка, хмель. Этот я не знала. Но у меня вдруг сжалось горло и зачесалось нёбо, а во рту появился привкус, как от медной монеты. И внутри, где-то под рёбрами, тело Вейры сказало мне совершенно ясно: «Не надо. Не надо больше».

Шафран спрыгнул с печи на стол, понюхал банку и отшатнулся. Шерсть у него поднялась вся, от ушей до хвоста.

– Убери, – сказал он хрипло. – Закрой. Этим она себя и поила. Полгода. До самой последней ночи.

* * *

Глава 4. Каша, которая мирит

Банку я закрыла. Обернула двумя тряпками, положила в старый ящик из-под свечей, ящик задвинула под кровать. Выбрасывать не стала. Я пятнадцать лет говорила клиентам: «Принесите баночку, посмотрим состав». Состав надо было посмотреть. Но не на ночь глядя и не в доме, где нет даже нормальной лампы.

Шафран ничего больше не сказал. Он лёг на сундук, свернулся бубликом, хвостом закрыл нос и сделал вид, что спит. Я легла и тоже сделала вид. Мы оба притворялись довольно долго, пока я не услышала, как он тихо, по-кошачьи вздохнул. Тогда я протянула руку и погладила его по спине. Он не ушёл.

Следующие три дня я мыла.

Есть люди, которые от нервов едят. Есть люди, которые от нервов пьют. Я от нервов мою. Митя в детстве говорил: если мама взялась за окна, значит, что-то случилось. В «Трёх колодцах» было двенадцать окон, шесть столов, две лестницы, четыре комнаты для постояльцев наверху, общий зал, кухня, кладовая и погреб. Мне хватило на всё моё беспокойство с запасом.

Тимка таскал воду и выносил мусор. Пыхтей грел воду в котлах и ворчал, что его загнетку заливают. Шафран ходил за мной по пятам и указывал места, которые я пропустила. У него был глаз опытного санитарного врача.

Мы нашли в кладовой бочонок с солёными грибами, вполне приличными, и полмешка гороха без жуков. В погребе нашлась репа, морковь, свёкла, всё немного вялое, но живое. Под лестницей лежали связки лука. Это было богатство. Я сварила из всего этого похлёбку, и мы ели её два дня.

К третьему вечеру в зале пахло мылом и яблоками, а не мышами. Ставни были открыты, стёкла прозрачные, столы выскоблены добела. Пыхтей, разомлевший от того, что с ним здороваются, затопил камин, и в зале стало уютно. Я стояла посреди зала с мокрой тряпкой в руке и чувствовала то, что чувствуешь после генеральной уборки: что жизнь, в принципе, можно наладить.

На четвёртое утро пришла Малуша.

Я услышала её раньше, чем увидела. Со стороны поля, со стороны крыши с аистом, нёсся голос такой мощи, что с яблони взлетели воробьи.

– …и ещё раз твоя пчела мою Зорьку в нос ужалит, я твои колоды в речку покидаю, старый ты пень!

Ответ был тише, но тоже не шёпотом:

– А ты свою Зорьку на моём клевере не паси! Межа где? Межа по камню! А камень где? Камень ты ещё при покойном муже передвинула!

– Я передвинула?! Я?!

Я вышла на крыльцо. По дороге от поля шли двое. Впереди большая, крепкая женщина лет пятидесяти, в синей юбке, в переднике, с подоткнутым подолом, с кувшином в одной руке и корзинкой в другой. Лицо красное, щёки круглые, глаза быстрые. За ней, отставая на три шага, ковылял сухонький старик с белой бородой, в соломенной шляпе, опираясь на палку. Под мышкой у старика был горшочек.