Предательство жениха. Ты подарил ей мамино кольцо, а шейх подарил мне новую жизнь!

Долго смотрела на строчку, прижав карандаш к бумаге. Потом закрыла тетрадь, уложила на чемодан.

— Ладно, Лея. Забрала контракт. Забрала ковёр. Забрала жениха — с моими поздравлениями, к страшилищу оно пристроилось.

Разглядела трещинки на натруженной коже, осторожно разогнула пальцы.

— Но работать мне оставили чем. А этого пока достаточно.

За окном через двор смех стих за полночь. Засыпая, всё ещё перебирала слова Мириам: шумят только на свадьбах.

Дела начинаются потом. Тетрадь лежала рядом, под щекой. Завтра предстояло выбрать первый адрес.

Глава 4. Золотая клетка

На девятнадцатый день, в субботу, во двор Мириам въехала чёрная машина.

Драила пол внутри дома — на коленях, щёткой, как учила хозяйка: «от углов к центру, что бы тебе ни казалось». Услышав двигатель, оторвалась от мокрого камня. Медина — узкие улицы, машине обычно нет проезда; её впустили ради человека, который вправе заставить остальных подождать.

Вышли двое. Первый — огромный, молчаливый, с суровым лицом охранника — осмотрел вход и окна над галереей. Он заметил даже щётку у моего колена и след ведра. Второй вышел неторопливо; спутник освободил ему проход.

Высокий, лет тридцати пяти, в тёмном, простом до наглости костюме: на таких людях простота стоит дороже любого золота. Он шёл, а встречные уже отступали с его дороги. От его плотной власти расправила плечи; над мыльным ведром стало тесно дышать.

Мириам вышла навстречу и поклонилась, подобрав юбку. Пришлось моргнуть: поклонилась именно она. Перед собственным мужем вряд ли стала бы гнуть спину.

— Шейх Керим. Мы не ожидали. — Она распахнула створку и отступила под галерею.

— Знаю. Поэтому и приехал без предупреждения. Мне нужно увидеть одну женщину. — Он остановился у колонны, повернулся к мокрому полу; от низкого голоса захотелось выпрямиться.

Такому ленивому властному голосу хватило бы и шёпота: вокруг и так торопились. Встала с колен, отставила щётку, разгладила фартук: девятнадцать дней в нём пряталась моя гордость. Посмотрела ему прямо в глаза. Остальные отводили взгляд, даже Мириам.

Он смотрел в ответ. Долго, секунд пять; для человека его положения это немало. Он изучил пучок волос, красную от щёлочи кожу, фартук, чемодан у стены с торчащими из-под ремня пяльцами.

— Вера Дорохова. Реставратор. — Он назвал меня утвердительно, подошёл к лужице и остановился. — Вы делали работу на складе Сомова по контракту, который теперь числится за другим человеком. Видел атрибуции к четырём полотнам. Почерк узнаваемый.

— Вы разбираетесь в швах? — Вытерлась фартуком и отступила от ведра, позабыв вежливость.

Уголок его рта дрогнул: только такую насмешку он себе позволил. Найдя Мириам, развернулся к ней.

— Разбираюсь в людях, которые разбираются. Ты её не отпускаешь? Она твой работник?

— Она постоялица. Отпускаю. — Хозяйка опустила голову и убрала ведро с прохода.

— Вот и хорошо. Госпожа Дорохова. — Он вновь повернулся ко мне, приблизился на шаг и заслонил кухонную дверь. — Четыре года назад через склад Сомова прошла коллекция, которую собирались «почистить». Продать на вес. Ковры шестнадцатого и семнадцатого веков, тридцать шесть полотен. Их спасли. Экспертизу делала женщина с таким же именем, как у вас. Хорошо запомнил её заключение: семь страниц, где она защищала каждый шов, как адвокат в суде.

Ответ застрял в горле. Поскребла высохшее пятно, откашлялась.

— Это была я. Ещё в московской мастерской. Сомов прислал фото и образцы. Писала бесплатно, по ночам: услышала, что ковры вашего собрания пойдут под нож перекупщика, и села за стол. Есть вещи, которые злят до действия. Тогда требовалось спасти коллекцию. Заключение отправила через склад. Думала, до вас эти семь страниц так и не доберутся. И эти семь страниц вы сами прочли…

— Знаю. Поэтому здесь. — Керим отключил телефон и убрал в карман. — Положение у вас, как мне известно, — безденежье, виза, одиннадцать дней до конца срока. Предлагаю: контракт с холдингом. Работа — реставрация в моей домашней мастерской. Оплата — по верхней границе рынка, жильё — в моём рийаде, статус — официальный спонсируемый специалист, документы в течение трёх дней. Условие одно: пока идёт контракт, вы живёте на моей территории и не покидаете её без сопровождения.

Говорил коротко, отсекая торг по каждому условию. Спутник отошёл к воротам, встал у выхода.

— Не покидаю. То есть приезжаю в золотую клетку. — Сняла фартук, сложила на чемодане: обойдёмся без мыльных пятен.

— Да. Клетка. Золотая. Ключ останется у вас, но замок — у меня. — Он проводил взглядом сложенную ткань и вновь встретился со мной глазами. — Людей, работающих с моей коллекцией, защищаю от города, где их могут купить, напугать или украсть. Был свидетелем того, как у вас украли всё, что можно украсть. Так что цену вопроса вы теперь понимаете лучше многих.

Последние слова прозвучали суше; он на секунду сжал губы и поправил манжету.

— А если откажусь? — Отодвинулась к стене, упёрлась плечом в штукатурку: отсюда видны ворота.

— Тогда через одиннадцать дней буду покупать вам билет домой. Это тоже мой долг перед гостем страны, которой обязан порядком. Но подумайте до вечера. Вам, кажется, некуда идти, а мне давно некого ждать в этой мастерской. — После слова «мне» выдержал паузу, затем отступил, пропуская Мириам.

От последних слов вдоль спины прошелестело; прижалась плечом к стене. Хозяйка проводила гостя до автомобиля. У дверцы он обернулся — один раз, быстро — и оценил меня заново.

Девятнадцать дней меня жалели, любопытствовали, приценивались, что ещё забрать. Этот взгляд напомнил про фартук и мыло в волосах. Так давно мужчина смотрел с простым интересом, что и случая сразу не вспомнилось. Потом вспомнился Артём — правда, тогда он смотрел на приготовленный мной ужин.

Машина уехала. Мириам вернулась, села напротив на сундук, молча перебирая ключи.

— Знаешь, кто это? — Она убрала связку под фартук и подалась ко мне.

— Шейх аль-Рашид. — Отлипла от стены, забрала с чемодана фартук.

— Это человек, чей двор на весь Марракеш. Холдинг — треть торгового города. Коллекции — национальные. А сам он… сам он тихий. Самые опасные из всех — тихие. — Она подвинулась, похлопала по сундуку рядом. — За ним не ходят толпы, у него не орёт охрана. Он приезжает один и говорит три минуты — а потом весь город три месяца делает то, что велел. Ты понимаешь, во что влезаешь?

— Нет. Но ты сама видела, каково мне выбирать. — Села, расстелила ткань, потёрла ею костяшки. — Уехать с билетом за его счёт или остаться взаперти.

— У всех есть выбор. Просто у тебя цена выбора сейчас дешёвая. Это пройдёт. — Мириам встала, нависла надо мной и ткнула сухим пальцем в колено. — И вот тогда, вот тогда и смотри, на что соглашаешься. Слабому можно всё простить, он не знает, что делает. Сильной — ничего.

Вечером сидела на крыше с жестянкой. Семьсот сорок дирхамов. От шестнадцати оставшихся суток отняла ещё пять. Время шло, срок сокращался: одиннадцать дней.

— Золотая клетка. — Накрыла жестянку, наклонилась к лестнице на шаги Мириам. — Как у него там живут?

— Тут кормят. И у них мастерская, о которой наши старики рассказывают сказки. Я бы пошла. — Она остановилась на ступени, поправила в корзине бельё.

— Тебя бы никто не спросил. — Присела у парапета, подтянула чемодан с тетрадью.

— Вот именно. Тебя спросили. Не всякая клетка — тюрьма. Иногда это просто дверь, которую тебе открыли, а войти страшно. — Мириам прижала корзину к перилам, принялась развешивать полотенца.

До полуночи думала. Потом встала, вытащила тетрадь и под строчкой «Холдинг аль-Рашид» написала одно слово: «Да».

Поставила дату. Уже наступил двадцатый день.

Утром нашла хозяйку у белья, остановила возле стопки платков.

— Согласна, Мириам. Поеду к нему работать.

Она посмотрела, кивнула и принесла чужой, огромный, выстиранный добела платок. Развернула, набросила мне на плечи.

— Вот. Дорога пыльная. И запомни, девочка: в его доме — глаза вниз, язык за зубами и руки в работе. Ты ремеслом спасалась всю жизнь. Пусть и теперь спасает.

В полдень приехала машина. Хасан, как назвала его Мириам, открыл дверь — молча, вежливо глядя поверх головы. В последний раз оглянулась на двор, на бельё на верёвках, на узкую полоску неба над Мединой.

Клетка, так клетка. Зато с шёлком внутри.

Села на прохладную кожу сиденья. Хасан закрыл за мной дверь с тем же окончательным звуком, что и та, свадебная.

Прижала тетрадь к груди, развернула страницу с согласием. Моё «Да» стояло; его условий ещё предстояло дождаться. За крышами поднимался верхний этаж дворца. В окне темнела неподвижная фигура.

Глава 5. Первый ковёр

Рийад Керима аль-Рашида не был похож на дворец. Это был город внутри города: три двора, фонтан с холодной водой, галереи с резными потолками, и повсюду — тишина. Та особенная, тяжёлая тишина, где прислуга приучена не существовать.

Меня поселили в просторной светлой комнате на втором этаже над апельсиновым двором. В первый же вечер проверила резную дверь: снаружи она не запиралась.

— Замок здесь не нужен. — Девушка обернулась, опустила поднос. — Дворец закрыт. Никто не войдёт.

Никто не войдёт. Никто и не выйдет. Про себя перевела точно.

Мастерскую мне показали на второй день — и вот тут дыхание перехватило по-настоящему: пришлось остановиться на пороге.

Она занимала целый павильон у малого двора: длинные столы под стеклом, стеллажи с образцами нитей, стойки с пяльцами всех размеров. Верхний рассеянный свет падал так, что на полотне не оставалось ни одной тени. На дальней стене висели инструменты, прежде знакомые мне только по фотографиям в каталогах: старинные ножницы, иглы из кости и стали, веретёна трёх эпох.

А в центре, на отдельном столе, под белой тканью, лежало что-то большое.

— Это вам. — Керим вошёл без предупреждения; выпрямилась, отложив лупу. — Смотрите.

Отвела ткань и замерла, так и держа отогнутый угол.

Ковёр был мёртвый. Его погубила чужая работа, а возраст лишь довершил разрушение.

— Шестнадцатый век, судя по плотности и пряже. Шерсть горная, красители настоящие: кошениль и индиго. — Опустила покрывало, подвинула лампу. — Но вода, время и вот этот варварский «ремонт»… Видите подлепки машинной нитью? Вразнобой, как солдат в походе чинил. Они довершили остальное. Края истлели, середина пока держится. А узор — медальон с тридцатью двумя лепестками — только наполовину удаётся прочитать.

— Ему четыреста пятьдесят лет. — Керим подошёл к столу, склонился над ковром. — Мой прадед купил его, дед испортил «реставрацией», отец убрал на склад. Я вытащил его оттуда десять лет назад и с тех пор ищу человека, который скажет мне правду: можно его спасти или нет. Без вежливого «можно», за которым стоит страх отказать. Без осторожного «нельзя», чтобы снять с себя ответственность. Мне нужна правда.

— Правду вы услышите не сегодня. — Расправила покрывало, отодвинула его от ковра. — По одному осмотру — ничего. Мне нужен месяц: пробы, промывка образцов, исследования под увеличением…

— У вас есть месяц. И есть всё, что нужно. — Он обвёл мастерскую жестом, подошёл к стеллажу. — Всё, чего не хватает, — скажите Хасану. Если чего-то не хватает в Марракеше — скажите мне.

Он повернулся уходить. Сама не зная зачем, окликнула его:

— Шейх. Почему я? В городе есть мастера. Есть и европейцы на контрактах.

Он остановился в дверях, повернулся ко мне. Свет из двора лежал на его плечах, лицо осталось в тени.

— Потому что четыре года назад вы написали семь страниц в защиту чужих швов, даже не зная, прочтёт ли их кто-нибудь. Так работают или влюблённые в своё дело, или безумцы. И то и другое я ценю. — Он задержался на пороге, посмотрел через плечо. — А ещё, госпожа Дорохова, потому что я ваш должник.

— Вы мой должник? — Отложила покрывало, растерянно огляделась.

— Вы спасли мою коллекцию. Теперь я спасаю вас. Так мы в расчёте.

Он вышел, и в мастерской снова стало тихо.

На третий день Хасан принёс папку с новым оформлением, разложил бумаги рядом с паспортом.

— Спонсор теперь холдинг. Срок подтверждён, работа оформлена. Проверьте имя здесь и здесь.

— И копия договора здесь? Хасан, подождите, пожалуйста. Хочу прочитать всё, до последней строчки. Раньше отдавала бумаги Артёму: он разберётся, он лучше знает, зачем тратить время. Теперь даже собственное имя проверю дважды. Скажите, эта папка останется у меня?

— Конечно. — Он развернул папку ко мне и отодвинул от неё стакан. — Здесь ваш экземпляр. Читайте спокойно, никто вас не торопит. Понадобится объяснение — позову того, кто оформлял. Подпись за вас никто ставить не будет.

— Вот это мне и нужно. Чтобы сначала прочитать, потом решить и самой подписать. Понимаете, инструменты удалось забрать, профессию у меня тоже отнять нельзя. А возможность остаться здесь зависела от чужого росчерка. Больше так не хочу. Даже если человек обещает обо всём позаботиться, мой договор должен лежать у меня, а не у него в столе.

Сверила каждую букву имени, затем прошла по всем страницам. Убрала документы в застёгивающееся отделение чемодана. Впервые со дня свадьбы можно было проснуться, не вычитая ещё одни сутки из оставшегося месяца.