Игры львов. Цена любви

Игры львов. Цена любви

ИГРЫ ЛЬВОВ. ЦЕНА ЛЮБВИ

Ольга Мирольва

Лев однажды оказывается бронзой.

Вопрос в том, кто это поймет первым - он или его дети...

Молчание - это тоже преступление. Только приговор по нему выносит время...

Глава 1. Тот, кто отдаёт приказы

Дождь в Сочи не идёт — он висит. Мелкая, липкая взвесь, которая не падает, а проникает под воротник, под кожу, под череп. Ноябрь. Море серое, как остывший пепел, и пахнет не солью, а мокрым камышом и прелым инжиром — запах, который бывает только здесь, в городе, где зима никогда не приходит по-настоящему, но всегда стоит рядом и дышит в затылок.

Лев вышел из машины у ворот мацестинского особняка. Охранник кивнул без проверки — узнал. Ещё бы: младший Горский, фасад, который в Сочи работает лучше паспорта.

Дом он не любил. Много мрамора, мало тепла. Мать при жизни пыталась смягчить холодные стены шёлковыми подушками и живыми цветами. После её смерти подушки убрали, цветы выбросили — остался мрамор, хрусталь и запах отцовского табака, который пропитал стены кабинета и, казалось, никогда не выветрится.

Лев поднялся на крыльцо и на секунду замер. Кольнуло остро, под лопатку. Не мысль, не воспоминание — ощущение, что за ним смотрят.

Он обернулся. Улица пуста. Морось, мокрый асфальт. Чёрный внедорожник у старого кафе в трёх кварталах отсюда. Лев нахмурился: он не помнил, чтобы эта машина стояла здесь раньше. Но, может, просто не замечал.

В холле его встретил второй охранник — молодой, с бегающими глазами. Проводил взглядом, странным, будто хотел что-то сказать и не сказал. Только кивнул. Слишком быстро.

Лев поднялся в кабинет.

Борис Аркадьевич стоял у панорамного окна, спиной к нему. С этой высоты Чёрное море казалось нарисованным — ровная свинцовая полоса между двумя берегами.

— Пришёл? — голос отца прозвучал, когда Лев уже вошёл.

— Ты звал.

Борис Аркадьевич повернулся.

Ему было пятьдесят пять, но выглядел он моложе: подтянутый, собранный, седые волосы густые, взгляд — тяжёлый, как мокрая галька. Такие глаза не спрашивают — такие глаза ставят перед фактом.

На столе стояла бронзовая статуэтка льва, тяжёлая, с оскаленной пастью. Она смотрела на вход. Рядом — маленькая деталь, которую Лев заметил только сейчас: старая фотография. Мать. Молодая, смеётся. Отец её не убрал. Даже после того, как убрал всё остальное.

— Садись.

Лев сел. Не в кресло напротив — на низкий пуфик справа. Так было заведено с детства: ты не сидишь наравне, ты сидишь рядом, но ниже. Чтобы помнить.

— Как дела в офисе? — Борис Аркадьевич налил себе чай, Льву не предложил. — Управляющие говорят, ты вникаешь медленно.

— Я вникаю настолько, чтобы понимать, куда идут деньги, а не просто ставить подпись.

Отец усмехнулся — коротко, без тепла.

— Умный. Это хорошо. Но ум без доверия — как кинжал без руки. Бесполезен. — Глоток. — Я тебе доверяю, Лев. Ты знаешь?

— Да, отец.

Ответ сорвался раньше, чем он успел о нём подумать.

Борис Аркадьевич поставил стакан на столик из ореха.

— У меня для тебя дело. Ты слышал о компании «Морская звезда»?

— Слышал.

— Владелец, Ким Денисов, должен мне тридцать миллионов. Он не отдаст. Поэтому — альтернатива. — Он помолчал. — У него есть дочь.

Лев поднял глаза.

— Молодая. Двадцать три. Училась в Москве, потом в Лондоне. — Он говорил о ней так, будто перечислял характеристики яхты. — Ты женишься на ней. Долг списывается. Активы переходят в приданое. Все довольны.

Тишина повисла тяжёлая, как влажный воздух за окном.

— Ты хочешь, чтобы я женился на девушке, которую никогда не видел? — Лев старался говорить ровно.

— Я хочу, чтобы ты закрыл сделку, — поправил отец. — Брак — это договор. А договор — это слово. А слово Горских всегда было крепче бумаги. Ты дашь слово — и ты его сдержишь. Потому что иначе — не Горский.

Он подошёл ближе, положил ладонь на стол рядом со статуэткой.

— В этом мире, Лёва, есть те, кто нападает, и те, кто защищает своё. — Он слегка тронул бронзовую фигурку. — Горские всегда были вторыми.

Лев сжал челюсть так, что заныл зуб. Он знал это чувство — оно приходило всегда, когда отец говорил о наследии рода. Знал и ненавидел.

— А если я откажусь?

Борис Аркадьевич посмотрел на него так, будто оценивал не сына, а сотрудника.

— Тогда через месяц ты больше не работаешь в группе компаний Горских. — Он помолчал. — И совет директоров узнает, что наследник не способен принимать решения.

Лев знал, что отец может. И сделает.

— Познакомься с ней, — сказал Борис Аркадьевич уже мягче. — Просто познакомься. Ужин завтра в «Родине». Я всё устрою. Если не понравится — отступим. Но только после того, как ты посмотришь ей в глаза.

Лев кивнул. Не потому, что согласился. Потому что выхода не было.

Он встал. И не удержался — посмотрел на фотографию матери. На секунду. Отец заметил. Ничего не сказал. Только чуть сдвинул бумаги — прикрыл снимок.

Лев вышел из кабинета.

В коридоре его снова остановил тот же охранник — молодой, с бегающими глазами. Шагнул навстречу, будто хотел что-то сказать, и в последний момент передумал. Только прошептал, едва слышно:

— Лев Борисович... будьте осторожны. Вас... — он запнулся, — вас спрашивали.

— Кто?

Охранник не ответил. Покачал головой и отступил в сторону.

Лев смотрел на него секунду. Потом вышел на улицу.

Дождь усилился. Чёрный внедорожник у кафе всё ещё стоял. Лев достал телефон, сделал вид, что набирает номер, и краем глаза посмотрел на машину.

Стекло опустилось.

Кто-то внутри — Лев не успел разглядеть лицо — смотрел прямо на него. Потом стекло поднялось, машина тронулась и медленно уехала в сторону Адлера.

Лев постоял ещё минуту. Потом сел в свою.

— Домой, — сказал он водителю.

Он достал телефон, нашёл профиль в ВК: Alina Denisova. Профиль закрыт — только одна открытая фотография: девушка стояла по колено в воде, держа в руках старую плёночную камеру. Ветер трепал волосы, лицо наполовину скрыто тенью.

Не дочь должника. Не приданое. Человек.

— Чёрт, — тихо сказал Лев.

Водитель промолчал. Он привык.

За окном проплывал вечерний Сочи — влажный асфальт, огни Адлера, пальмы, которые не знали зимы. Город, где старые дачи соседствовали с новыми стеклянными башнями, где истории девяностых жили бок о бок с яхт-клубами и элитными школами. Город, в котором всё переплетено: судьбы, деньги, страхи, амбиции.

Лев закрыл телефон.

Завтра. «Родина». Девушка с фотографии.

Он сжал телефон в руке и посмотрел в окно. За стеклом, в отражении, ему на миг почудилось лицо матери — она улыбалась ему, как тогда, на старой фотографии. Он только откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, а машина бесшумно тронулась, унося его в сочинскую ночь.

Лев Горский

Алина Денисова

Борис Горский

Глава 2. Вино, вид и одна ошибка

Она пришла на двадцать минут раньше.

Лев отметил это краем глаза — он уже сидел в лобби «Родины», листал отчёт, который не имел значения, и заметил, как она появилась из дождя: тонкая, в бежевом пальто, с мокрыми волосами, собранными в низкий пучок. На запястье — тонкая красная нить. Простая, почти детская.

Острые скулы, тёмные глаза и выражение — будто она видит больше, чем положено. Или знает больше.

Она шла к его столику, и он успел забыть, зачем он здесь. Забыл про отца, про сделку, про тридцать миллионов. Видел только её — как свет от свечей падает на скулы, как её пальцы чуть касаются спинки стула, прежде чем она садится.

Она скинула пальто подошедшему официанту. Под ним — простое чёрное платье, без выреза, без блёсток. Но сидело оно так, что Лев непроизвольно выпрямился.

— Лев? — спросила она, подходя. Голос — низкий, с хрипотцой, будто она только что проснулась или плакала. — Я Алина. Ваш отец сказал, что вы будете в чёрном пиджаке.

— Мой отец любит давать инструкции, — сказал Лев, вставая.

И тут же мысленно выругал себя: не то. Не то надо говорить.

Но Алина дерзко улыбнулась. И он вдруг поймал себя на странном ощущении — будто уже видел эту улыбку. Давно. Не здесь.

— Ваш отец, — сказала она, усаживаясь напротив и беря меню, — никогда не говорит лишнего. Он всегда говорит ровно столько, сколько нужно, чтобы получить желаемое. Вы не находите?

Лев на мгновение замер. Обычно женщины с ним вели себя иначе. Кто-то кокетничал, кто-то лебезил, кто-то — редкие умницы — держали дистанцию с холодной вежливостью. Но Алина говорила так, будто они уже сто лет знакомы. Без надрыва. Без попытки понравиться.

— Нахожу, — ответил он. — Но сегодня я здесь не как агент моего отца. Я здесь как человек, который хочет познакомиться с женщиной, на которой ему предлагают жениться.

— Предлагают? — она подняла бровь. — А вы всегда делаете то, что предлагают?

Они смотрели друг на друга через узкий столик, на котором стояла ваза с одной розой. Красной. Клише, но Лев в этот момент почему-то не счёл это клише.

— Когда предлагает отец — да, — сказал он после паузы.

— И вы не задаёте вопросов?

— Задаю. Но ответы меня никогда не устраивают. Так что я перестал.

Алина медленно кивнула. Взяла меню, пробежала глазами, отложила.

— Я не буду выходить за вас замуж, — сказала она спокойно, как о погоде.

Она сказала это слишком быстро — будто заранее репетировала. И Лев уловил в её голосе не только твёрдость, но и что-то похожее на усталость. Или страх. Очень хорошо спрятанный.

— Даже если вы очень симпатичный. Даже если ваш отец обещал моему списать долги. Даже если весь Сочи скажет, что это выгодная партия.

— А что скажете вы?

— Я скажу, что я не приданое. Я не мешок с деньгами, который прилагается к фрахту. Я человек. И моё тело, моё время и моя жизнь не продаются.

Лев почувствовал странное облегчение. И одновременно — злость. На отца, который поставил его в идиотское положение. На себя, что согласился. На неё, что она такая... другая.

— Я не собираюсь вас покупать, — сказал он резче, чем хотел. — Мне нужна стабильность. Человек, который будет рядом. Без игр. Без интриг. Без попыток вмешиваться в дела, в которых нет смысла разбираться.

Он говорил это и сам чувствовал, как слова звучат фальшиво. Как будто он читал по бумажке, которую отец написал за него.

— Звучит как вакансия на должность живой интерьер, — Алина откинулась на спинку стула. — Нет, спасибо. Я лучше буду работать где угодно, чем стану чьей-то сделкой.

— Почему вы так говорите о моём отце?

— Потому что он — это его репутация. А репутация у него, простите, не из лучших.

Лев почувствовал, как кровь прилила к лицу. Челюсть свело так, что заныл зуб.

— Вы не знаете моего отца.

— Знаю достаточно. Мой отец проработал с ним десять лет. И чем это кончилось? — она горько усмехнулась. — Три четверти флота уплыли к вам. Остальное ржавеет в порту. Мой отец разорён. И теперь ваш папаша предлагает сделку: отдай дочь — спишем долги. Вы не видите в этом ничего унизительного?

Она не кричала. Говорила тихо. Но в этой тишине было больше яда, чем в любом крике.

Лев смотрел на неё и чувствовал, как его злость сталкивается с чем-то другим. С правдой. С той правдой, которую он всегда избегал.

— Я не просил об этой встрече, — наконец сказал он.

— А я тем более, — парировала Алина. — Но раз уж мы здесь... давайте просто поужинаем. Как два взрослых человека, которых свели обстоятельства. Без обязательств. Без обещаний. И после этого разойдёмся в разные стороны. Хорошо?

Лев кивнул, хотя внутри всё дрожало от невысказанных слов.

Поначалу она его раздражала. Слишком прямолинейная. Слишком уверенная. Слишком быстро ставила диагнозы. Он привык, что люди осторожничают, а она будто нарочно нажимала на больные места.

За ужином она рассказывала о Москве — не хвастаясь, а так, будто делилась воспоминаниями со старым другом. О том, как работала в галерее современного искусства на Винзаводе. О том, как однажды перепутала кредитную карту отца со своей и купила скульптуру из переработанного пластика за две тысячи фунтов — тогда ещё фунтов, в Лондоне. О том, как её выгнали с лекции по экономике за спор с профессором.

Лев слушал и не верил. Он ждал жертву. Плаксивую, загнанную. Вместо этого она спорила с ним так, будто ничего не боялась.

— А вы? — спросила она, когда официант унёс тарелки из-под барабульки. — Вы вообще хотите жениться?

— Честно? Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что отец сказал, что пора.

Она рассмеялась — искренне, звонко, так, что пара за соседним столиком обернулась. И впервые за вечер он почувствовал, что улыбается в ответ.

— Вы же взрослый человек, Лев. И всё равно живёте по указке папы. Это не смешно. Это грустно.

— Вы ничего не понимаете, — сказал он, и в голосе проскользнула обида — мальчишеская, неуместная. — Он меня воспитал. Он сделал меня тем, кто я есть. Разве это не долг?

Алина посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах он увидел нечто, от чего ему стало не по себе. Не жалость. Не осуждение. Понимание. Она знала, что такое чувствовать себя в клетке. Просто её клетка была другой.

— Не знаю. Мне кажется, однажды можно проснуться и понять, что всё решил кто-то другой. И тогда уже поздно.

Она сказала это не назидательно — скорее, спрашивая саму себя. И Лев вдруг подумал: «Может быть, сейчас ещё не поздно. Может быть, я могу решить сам».

Они расплатились — Лев настоял, хотя Алина протянула карту, — и вышли под дождь. Он вызвал машину. Она сказала, что доберётся сама.

— Алина, — позвал он, когда она уже сделала несколько шагов.

Она обернулась. Дождь стекал по её лицу, волосы разбились на мокрые пряди.

— Если вы передумаете... — начал он.

— Не передумаю, — перебила она. — Но спасибо за ужин. Вы не похожи на вашего отца. И это, знаете, пугает.

Он хотел спросить — почему. Но она уже отвернулась.

Она ушла, а Лев стоял под козырьком ресторана и смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в сочинском дожде. Пахло прелой листвой и почему-то халвой с рынка.

Водитель ждал с открытой дверцей.

— Поехали, Борисыч? — спросил он осторожно.

— Поехали.

И только дома, в пустой спальне с видом на море, он лёг на кровать и впервые за много лет поймал себя на том, что думает не о словах отца, а о словах Алины.

Он уснул под утро. И ему снилась она — та самая, с мокрыми волосами и красной нитью на запястье.

---

Глава 3. Пыль на старых папках

Она позвонила сама. Через неделю.

Лев не понял, почему. После того ужина он был уверен, что она исчезнет навсегда. Но она позвонила — с незнакомого номера, вечером, когда он сидел с отчётами и пил виски в одиночестве. Он тогда не спал, перебирал в голове каждое её слово, каждое движение — как она поправляла волосы, как смотрела на него, как сказала: «Вы не похожи на вашего отца». И когда телефон зазвонил, он чуть не выронил стакан.

— Я не передумала насчёт замужества, — сказала она без предисловий. — Но... после того ужина я почему-то продолжала о вас думать. И это меня раздражает. Хотите погулять завтра в Олимпийском парке?

Он хотел. Сказал себе, что это просто любопытство. Что ему скучно. Что отец не узнает — а если узнает, то только одобрит.

Борис Аркадьевич действительно одобрил, когда Лев обмолвился за завтраком:

— Встречаюсь с девушкой. С той самой, дочерью Денисова.

— Серьёзно? — отец отложил ложку с овсянкой. — А она говорила, что не выйдет.

— Передумала, наверное.

— Женщины всегда передумывают, — усмехнулся Борис Аркадьевич. — Это их единственное постоянное качество.

Лев хотел сказать, что Алина не передумала, что речь не о браке. Но промолчал. И сам заметил, что промолчал. И сам удивился: почему?

Они встретились у фонтанов Олимпийского парка. Алина была в джинсах, свитере на два размера больше и кедах — совсем не похожа на девушку из дорогого ресторана. И от этой простоты у Льва что-то сжалось в груди.

— Я не люблю показное, — сказала она, поймав его взгляд. — Это моя настоящая я. Без макияжа и дорогих платьев. Если не нравится — скажите сразу, разбежимся, не мучаясь.

— Нравится, — сказал Лев и удивился собственной честности.

Они бродили по аллеям, заходили в сувенирные лавки, пили кофе в маленькой кофейне, где хозяин узнал Алину и назвал её «наша Аля». Она оказалась той, кто помнит, как кого зовут. Кто останавливается поговорить с уличным котом. Кто может на полчаса зависнуть у витрины букинистического магазина, разглядывая старые фотографии Сочи 1970-х.

— Смотрите, — сказала она, указывая на пожелтевшую карту. — Здесь ещё не было этих олимпийских монстров. Просто город. С пальмами, чайными плантациями и санаториями. Другой был.

— Люди всегда одинаковые, — возразил Лев. — Просто декорации меняются.

— Вы циник.

— Реалист.

— Это одно и то же, только реалисты хуже пахнут.

Она улыбнулась. И он снова почувствовал дежавю. Короткое, мимолётное.

— У вас такое лицо, будто вы здесь уже были, — сказала она.

— Я здесь не был.

— Я знаю. Но лицо — такое.

Он не ответил. Только посмотрел на неё — и на миг ему показалось, что он действительно уже стоял здесь. С ней. Давно. В другой жизни. Но он тут же отогнал эту мысль — глупость. Гормоны. Биология.

Они вышли из магазина, и она повела его вглубь старого Сочи — туда, где почти не ходят туристы. Где старые дачи цепляются друг за друга, где кошки спят на подоконниках, а бабушки в платках торгуют домашним вином из пластиковых бутылок.

— Вы знаете, — сказала Алина, когда они остановились у фонтана с чайкой на постаменте, — мой отец когда-то был богат. Очень. У нас был дом в Мацесте, недалеко от вашего. Я выросла среди мрамора и хрусталя, как и вы. А теперь мы живём в скромной квартире в Лазаревском.

— Мне жаль.

— Не надо. — Она резко повернулась к нему. — Я не ищу жалости. Я просто хочу, чтобы вы поняли: ваш отец не святой. У него есть враги. И у него есть... — она запнулась, — вещи, которые он скрывает.

— Какие вещи?

— Я не могу сказать. Не сейчас. Но когда-нибудь вы узнаете. И тогда вы посмотрите на него другими глазами.

Лев почувствовал, как внутри вскипает что-то горячее — быстрое, острое. Та же тошнота, что и в кабинете отца. Но в этот раз она смешалась с чем-то другим — с любопытством, с тревогой, с желанием понять, что она скрывает. И это желание было сильнее злости.

— Если вы пригласили меня только для того, чтобы поливать грязью моего отца, — начал он, но Алина перебила:

— Я пригласила вас не для этого.

Она отвела взгляд, будто подбирая слова.

— Просто... после того ужина я пыталась о вас не думать. И у меня плохо получилось. Это всё.

Это прозвучало не как признание — как раздражённое признание факта, который она сама не хотела принимать.

Гнев ушёл так же внезапно, как и пришёл. Осталась только растерянность.

— Алина...

— Не надо ничего говорить, — она подняла руку. — Я знаю, что мы не можем быть вместе. Вы наследник огромной империи. Я дочь разорённого партнёра, который ненавидит вашу семью. Нас ждёт либо скандал, либо ничего. Третьего не дано.

Она улыбнулась — грустно, почти обречённо — и пошла вперёд, не оборачиваясь.

Лев догнал её у следующего поворота. Схватил за руку — небольно, но крепко, так, чтобы она не вырвалась.

— Послушай, — сказал он, и сам не заметил, как перешёл на «ты». — Я не в курсе, что там у моего отца с твоим. Я не в курсе, правда ли то, что ты говоришь. Но я знаю одно: я хочу разобраться: в себе, в нём, в том, что происходит.

Алина молчала несколько секунд. Ветер тянул с моря, пахло йодом и мокрым гравием. Где-то вдалеке, в порту, гудел теплоход.

— Тогда пообещай, — сказала она наконец, и тоже на «ты». — Если увидишь что-то странное... не будешь отворачиваться.

Это было не требование. Не ультиматум. Просьба, такая тихая и настоящая.

— Обещаю, — сказал Лев. И сам удивился, как легко это слово сорвалось с губ.

Они больше не говорили о браке. Не говорили об отцах. Они просто гуляли до заката, иногда случайно касаясь друг друга локтями — и каждый раз оба делали вид, что не заметили.

Это было странно. Это было неправильно. Это было прекрасно.

А вечером, когда Лев вернулся домой и лёг в постель, он впервые за долгое время не пошёл к отцу с ежедневным докладом. Он просто лёг, смотрел в потолок и думал — о том, что сказала Алина, о её руке, которую он держал, о том, как она улыбалась у витрины букинистического магазина.

Потом встал и подошёл к шкафу, где хранились вещи матери. В старой картонной коробке, перевязанной бечёвкой, лежали письма, открытки, несколько блокнотов; он перебирал их наугад, пока пальцы не наткнулись на альбом с фотографиями.

Он листал страницы и вдруг замер.

На снимке — его мать, молодая, с распущенными волосами, стоит между двумя женщинами. Они обнимаются на фоне старого дома, окружённого виноградниками. Лев узнал мать, но две другие женщины были ему незнакомы. Одна из них — темноволосая, с тонким лицом — смотрела в камеру с вызовом. Так смотрят люди, которые знают, что их не сломать.

Что-то кольнуло под лопаткой. Остро. Как тогда, у ворот особняка.

Он перевернул снимок. На обороте — мелким, аккуратным почерком матери: «Дюрсо, 1999. Мы не знали, что наши мужья ненавидят друг друга. Как жаль, что мы узнали слишком поздно».

Лев смотрел на эти строки долго. Он не знал, кто эти женщины, но лицо одной из них — темноволосой — показалось ему смутно знакомым. Может быть, он видел её на старых фотографиях у отца. Может быть, она была чьей-то женой, чьей-то подругой.

А может быть, это просто игра света и воображения.

Он перечитал надпись ещё раз...Мы не знали, что наши мужья ненавидят друг друга.

Это звучало странно. Почти неправдоподобно — его отец всегда говорил о партнёрах с уважением, всегда подчёркивал важность деловых отношений.

Лев нахмурился. Что-то внутри него — не страх, не подозрение, а скорее лёгкое беспокойство — шевельнулось.

Он закрыл альбом и заметил, что в коробке осталось ещё что-то. Тонкая тетрадь в потёртой обложке. Он не стал её открывать — не сейчас. Убрал коробку обратно в шкаф и вернулся в постель.

Но заснуть не смог.

---

Глава 4. Дюрсо. 1999

Утро он встретил с открытыми глазами. Фотография из материнского альбома лежала на тумбочке — он вынул её вчера и не убрал обратно. Три женщины, виноградники, надпись, которая не давала покоя. Одна из них — темноволосая, с тонким лицом — смотрела с такой болью, что у него сжималось сердце.

Кто она? Откуда эта боль?

Он встал и подошёл к шкафу. Достал коробку — ту самую, что открывал вчера. На этот раз — за тем, что отложил... За тетрадью.

Он открыл её.

"1999 год, июль. Дюрсо.

Мы приехали сюда на выходные — Борис, я, Света с мужем Кимом Денисовым, и Лариса, сестра Светы. Дом стоит на склоне, среди виноградников. Отсюда видно море — далеко, тонкой серебряной полосой. Воздух такой прозрачный, что кажется, будто можно дотянуться рукой до неба.

Красиво. Слишком красиво для того, что должно было случиться."

Лев перевернул страницу — и тут же пожалел, что не остановился.