Мой лесной хозяин

— Артём? — мой голос прозвучал хрипло, и я прочистила горло. — Извините... а где можно зарядить телефон?

Он медленно перевёл на меня свой взгляд, будто возвращаясь из далёких мыслей. Его глаза, эти тёмные, всевидящие провалы, на мгновение сфокусировались на мне, и я снова почувствовала тот же щемящий трепет.

— Розетка там, за комодом, — он кивнул в угол комнаты. — Но не обольщайся. Связь тут всегда никакая, а во время грозы — вообще ноль. Волны глохнут, как в железной бочке. — Он отхлебнул из своей кружки, его движения были до невозможного размеренны. — Гроза сейчас на пике. Утихнет нескоро. Через пару часов, не раньше. Так что звонить кому бы то ни было — пустая трата времени и заряда.

В его словах не было ни злорадства, ни желания меня удержать. Просто холодная, неумолимая констатация факта, как прогноз погоды. И от этой невозмутимости стало ещё более жутко. Я была отрезана от мира окончательно и бесповоротно. Не просто с севшим телефоном, а в месте, где сам мир, казалось, отказывался пропускать сигналы.

Я молча кивнула, встала и, подобрав с пола свою сумку, потянулась к розетке. Старый, чёрный блок питания с единственным портом ждал своего часа. Я подключила телефон, и на экране загорелся значок зарядки — крошечный, одинокий маячок в моём личном море беспомощности. Он был тут, заряжался, но был так же бесполезен, как камень.

Пока я возилась с проводом, Артём встал. Его высокая, мощная фигура заслонила свет от лампы, отбросив на меня длинную тень.

— Располагайся, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, и я вздрогнула, обернувшись.

Он стоял совсем близко, и я снова почувствовала его тепло, его запах — дождь, древесина, мужчина. Он не смотрел на меня, его взгляд был направлен на кровать. На ту самую, массивную, широкую кровать, застеленную тёмным одеялом.

Мой мозг отключился на долю секунды. Что? Располагайся? Где? Здесь? С ним? Сердце ушло в пятки, а по спине пробежала смесь паники и чего-то ещё, какого-то тёмного, запретного любопытства. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

Он, должно быть, прочитал моё замешательство на моём лице. В его глазах, таких бездонных и спокойных, мелькнула искорка — не насмешки, а скорее лёгкого понимания. Уголок его рта дрогнул, но улыбки не последовало.

— Я уезжаю, — произнёс он, и его слова прозвучали как приговор, снимающий все мои немые вопросы. — Обход не закончен. Буквально на час.

С этими словами он развернулся, подошёл к вешалке, снял свою уже просохшую парку и стал её натягивать. Каждое его движение было выверенным, лишённым суеты. Он не смотрел на меня, полностью погружённый в подготовку к выходу. Он застегнул молнию, поднял капюшон, взял с пола свой мощный фонарь.

— Дверь не запирается изнутри. Только на ключ снаружи. Так что не пугайся, если кто-то придёт — это я. — Он бросил на меня последний, оценивающий взгляд. — Никуда не уходи. В лесу ночью легко заблудиться, даже если не считать... других опасностей.

Он не стал уточнять, что это за «другие опасности». Возможно, кабаны. Возможно, что-то ещё. А может, он просто хотел, чтобы я боялась. И у него это прекрасно получалось.

Не дожидаясь ответа, он открыл тяжёлую металлическую дверь и вышел. Холодный, влажный воздух ворвался в тёплую комнату, заставив меня содрогнуться. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком.

И тут же, почти сразу, снаружи донёсся резкий, уверенный рёв мотора его УАЗа. Он завёлся с пол-оборота, будто зверь, откликнувшийся на зов хозяина. Я слышала, как заскрежетали шины по мокрому грунту, как звук мотора набрал обороты, стал отдаляться, становиться всё тише и тише, пока не растворился полностью в рокоте грома и шелесте дождя.

Тишина.

Она обрушилась на меня со всей своей оглушающей, абсолютной тяжестью. Я осталась одна. Совершенно одна в этой странной, аскетичной комнате незнакомого, властного мужчины. Я стояла посреди комнаты, прислушиваясь к собственному дыханию, к биению сердца, которое отдавалось в ушах гулким, неровным стуком.

Мои мысли путались, набегая друг на друга. Он уехал. Оставил меня одну. В своём доме. С незапертой дверью. Сказал «располагайся». И я стояла, не в силах пошевелиться, глядя на ту самую кровать, на которую он указал. Она казалась сейчас огромной, загадочной, почти одушевлённой. Его кровать.

Я медленно подошла к ней, протянула руку и коснулась одеяла. Ткань была грубой, но тёплой. Я почувствовала слабый, едва уловимый отзвук его запаха на подушке. И странное, противоречивое чувство сковало меня. С одной стороны — облегчение от того, что я одна, что можно выдохнуть, упасть и не чувствовать на себе его всевидящего, тяжёлого взгляда. С другой — тревожная, щемящая пустота. И осознание того, что я, по сути, жду. Жду, когда он вернётся. И от этой мысли по коже снова побежали мурашки — на сей раз не только от страха.

Глава 4

Усталость, накопленная за эту бесконечную ночь, оказалась сильнее страха и навязчивых мыслей. Утомлённое тело взяло верх над перегруженным сознанием. Я прилегла, всего лишь для того, чтобы дать отдых спине, положив голову на прохладную, грубоватую ткань его подушки. Я лишь на мгновение закрыла глаза, пытаясь упорядочить хаос в голове, а когда открыла их снова, то поняла, что за окном уже не бушевала гроза, а царила густая, бархатная тишина, изредка нарушаемая усталыми, отдалёнными раскатами. Я проспала, наверное, час, может, меньше. Но этот сон был таким глубоким и бессознательным, словно меня выключили.

Меня разбудил резкий, грубый звук, ворвавшийся в полусонное забытье. Я замерла, не открывая глаз, всем существом прислушиваясь. Сердце тут же заколотилось в привычной панической дроби. Что это? Удар грома? Падение чего-то тяжёлого? Звук был слишком земным, слишком механическим. И тогда я осознала — это был рёв мотора. Глухой, басистый, ни с чем не спутаемый рёв двигателя его УАЗа.

Артём. Он вернулся.

Мысль пронеслась обжигающим разрядом. И тут же, следом, инстинктивная, трусливая реакция — притвориться спящей. Не знаю, зачем. Может, не хотелось снова оказаться под прицелом его всевидящих глаз. Может, боялась того неловкого молчания, что повиснет между нами. А может, мне просто было любопытно. Любопытно наблюдать за ним, когда он не знает, что за ним наблюдают. Увидеть его без того защитного панциря безразличия, который он надевал при мне.